О дружбе, счастье и понтийском сумраке. Часть 3

Одиночество, невостребованность, ненужность, горечь потерь — вот тот сумрак, в котором находился святитель Григорий Богослов в 379 году после смерти Василия Великого, живя в своём имении, оставшись фактически сиротой: отошли в иной мир и его родители Григорий и Нонна, и старшая сестра Горгония, и младший брат Кесарий. Некоторым утешением ему служило общение с братом святителя Василия — Григорием Нисским, а также забота о племяннике Никовуле.

В письме к ещё одному другу, ритору Евдоксию, Григорий пишет: «Спрашиваешь, как наши дела. Крайне горьки. Нет у меня Василия, нет и Кесария — нет ни духовного, ни плотского брата. “Отец мой и мать моя оставили меня”, — скажу с Давидом. Телесные болезни одолевают, старость над головою, забот множество, дела нахлынули, в друзьях нет верности, церкви без пастырей. Гибнет добро, обнажается зло; плавание — ночью, нет маяка, Христос спит. Что ещё мне нужно перетерпеть? Одно для меня избавление от зол — смерть. Но и то, что там, страшно, если судить по тому, что здесь».

Он исповедовал никейскую веру, а вокруг торжествовало арианство; был законным епископом городка Сасимы, но не жил и не служил там; в родном же городе и в епархии своего отца в Назианзе находился на полулегальном положении. С юности желал безмолвия и свободы от житейских попечений, но получил сначала пресвитерский сан, потом архиерейский жезл. А затем те, кто вверг его жизнь в такой «хаос» — отец и друг, ушли к вожделенной Троице и оставили его наедине со всеми проблемами.

Казалось, это бесславный конец жизни неудачливого епископа, которому лучше было бы в своё время остаться в Афинах и сделать академическую карьеру. Вероятно, так мог думать Григорий, однако это был ещё не конец, а как раз самое начало.

Наш сегодняшний разговор — о последних, самых ярких годах служения святителя Григория Богослова.

Окончание. Начало читайте в № 6/2020, 1/2021

В августе 378 года император-арианин Валент погиб в неравной схватке с готами у Адрианополя, и в самом начале нового 379 года на престол взошёл исповедовавший православие император Феодосий, которому суждено было войти в историю с прозвищем «Великий» и стать последним правителем единой Римской империи. После смерти Феодосия государство распалось на две части, и его сыновья правили уже отдельно: Гонорий — в Риме, Аркадий — в Константинополе, а мир разделился на Запад и Восток.

Со сменой власти появилась надежда и на нормализацию церковной жизни. Группа православных из Константинополя отправилась в Назианз к Григорию — пастырю без паствы — и предложила ему перебраться в столицу, чтобы возглавить их общину и помочь в борьбе с арианством, а также появившимся аполлинарианством. Григорий подумал и согласился.

В Константинополе святитель поселился у родственников, а одну из комнат превратил в домовой храм, который назвал «Воскресение» («Ἀνάστασις»). Отсюда, с этого храма, началось воскресение, восстание Константинополя от сорокалетнего арианского пленения. Именно здесь была произнесена бóльшая часть проповедей святителя Григория, которые воодушевляли народ и создали ему славу воистину Богослова.

Служение в этом храме не было безоблачным, ведь все другие церкви в городе оставались арианскими, а кафедру возглавлял архиепископ-арианин Демофил, который боролся с Григорием всеми возможными методами. Вначале святителя обвинили в ереси, что, якобы, говоря о Троице, он проповедует троебожие. Затем попытались даже побить камнями, ворвавшись к нему в храм в Великую субботу 379 года и чуть ли не с обвинениями в убийстве потащив к городским правителям. Впрочем, результата это не возымело: городская власть Григория тоже недолюбливала, но обвинения выглядели настолько явной клеветой, что его тут же отпустили. Хотя камни Григорий запомнил надолго. Не раз в своих сочинениях или переписке он горько вспоминал:

«Камнями встретили меня, как других встречают цветами».

Довелось испытать святителю и предательство. Весной следующего, 380 года в городе появился некий молодой человек, обратившийся в христианство и претерпевший в Александрии гонения за правую веру. Он носил белый плащ и длинные волосы, то есть одевался как последователи философской школы кúников, или циников, самым ярким представителем которой можно назвать Диогена Синопского, иже в бочке. Эти философы прославились тем, что старались подражать… собакам: благодарностью, верностью, храбростью, умением постоять за себя, а также неряшливостью, бесцеремонностью и презрением к условностям. За что и получили своё название: «киник» (κῠνικος) как раз и происходит от κύων — собака.

Этот циник по имени Максим стал посещать храм Григория и был радушно принят. У них со святителем нашлось много общих тем для бесед, тем более что Максим лично знал епископа Амвросия Медиоланского и являлся автором недошедшего до нас трактата «О вере», за который удостоился похвалы от самого Афанасия Великого.

Испытывая искреннее расположение к способному молодому человеку, святитель Григорий приблизил его к себе, разделял с ним трапезу и даже посвятил ему своё 25‑е «Слово», в котором прославил Максима как философа, исповедника и детально обыграл киническую, «собачью» тему его экстравагантной внешности. «Ты преуспел в добродетели — как в созерцательной, так и в деятельной, ибо философствуешь по‑нашему в чуждом для нас облике, а может быть, и не в чуждом, поскольку длинные волосы назореев и освящение головы, которой не касается расчёска, суть как бы закон для жертвенников; и поскольку светоносны и блистательны ангелы, когда их изображают в телесном виде, что, как думаю, символизирует их чистоту. Приди ко мне, философ, мудрец… и собака не по бесстыдству, но по дерзновению, не по прожорливости, но по умеренности, не потому, что лаешь, но потому, что охраняешь доброе, бодрствуешь в заботе о душах, ласкаясь ко всем, которые близки тебе в добродетели, и лаешь на всех чужих. Приди ко мне, встань рядом с жертвенником, с этим таинственным Престолом и со мной…»

Кстати, из этих слов видно, что Григорий приглашает Максима к сослужению как пресвитера и, по одним источникам, он его сам огласил, крестил и рукоположил, по другим — Максим уже имел священническое рукоположение, полученное им в Александрии. А ещё видно, что духовенство в ту пору носило короткие стрижки, и длинные волосы Максима наряду со светлым плащом философа смотрелись весьма странно и потому нуждались в поэтической «легитимизации» со стороны Григория.

В начале лета 380 года в столицу прибыли корабли из Александрии. Они привезли импортный товар — египетскую пшеницу. На них приплыли также многие александрийские клирики и монахи, исповедовавшие никейскую веру. Григорий радостно приветствует их:

«Скажу приветствие пришедшим из Египта <…> из того Египта, который обогащает <…> но более обогащает Христос мой, прежде бежавший в Египет, а ныне снабдевающий из Египта; <…> Христос, новая пища для прекрасно алчущих, пшеница, раздаваемая щедрее, нежели когда‑нибудь. <…> Вы лучшие плододелатели из всех, особенно ныне право верующих…

Таков Иосиф — ваш, а можно сказать, и наш житомéр, который благодаря мудрости умел и предвидеть голод, и помочь в голоде домостроительными распоряжениями, посредством красивых и тучных коров врачуя безобразных и тощих. А под именем Иосифа понимай, кого хочешь, или соименного бессмертью, любителя и зиждителя бессмертия [Григорий здесь имеет в виду Афанасия Великого], или преемника его престола, учения и седины, нового нашего Петра — Петра столько же по добродетели, сколько и по имени…»

Ох, как сожалел потом Григорий об этих похвалах, как в адрес Максима, так и в адрес александрийского архиепископа Петра! Потому что далее развернулись события, достойные шпионского романа.

Епископы Александрии держали нос по ветру и понимали, что арианин Демофил недолго продержится на столичной кафедре при новом православном императоре. Они придумали, как заранее подвинуть с неё Григория и провести своего человека. «Если Демофил не отречётся от своей ереси, то вскоре будет смещён, и на кафедру возведут кого‑то из никейской общины города. И хорошо, чтобы это был знакомый и преданный нам человек, — рассуждали в Александрии. — Григорий неканоничен, он был избран для другого города. Законного православного епископа в Константинополе нет. Так давайте же кого‑нибудь там рукоположим, и императору будет кого утвердить, а мы получим мощную поддержку в столице. Да и защитим чистоту православия, конечно же».

Итак, Максим оказался «агентом внешнего влияния»: он должен был прибыть в Константинополь, пустить пыль в глаза Григорию, через него приобрести доверие всей никейской общины и в своё время стать константинопольским архиепископом, полностью зависимым от Александрии.

И однажды летней ночью, когда Григорий лежал, сражённый болезнью, и ни о чём не подозревал, в его храме «Воскресение» вместе с Максимом тайно собрались те самые египетские гости, которых Григорий так жарко приветствовал, и стали совершать хиротонию Максима в епископы. Им помешал ранний летний рассвет: горожане увидели, что в храме происходит что‑то не то, позвали приставов и с позором изгнали всех находившихся там. Службу им пришлось заканчивать в доме у какого‑то знакомого музыканта.

После этого народ так возненавидел Максима, что тому пришлось срочно бежать в Александрию. Позже он ещё пытался обосновать свои претензии на столичную кафедру, однако император Феодосий отнёсся к нему весьма холодно, и египетская интрига провалилась.

Григорий был очень расстроен и даже взбешён. Он изливает свои эмоции в стихах и снова посвящает их Максиму, на этот раз не стесняясь в выражениях:

«Был у нас в городе некто женоподобный,

Египетское привидение, злое до бешенства,

Собака, щенок, уличный прислужник,

Арей, безголосое бедствие, китовидное чудовище…»

И ещё страничка в том же духе. Впрочем, вскоре Григорий был вполне оправдан, утешен и отомщён.

Император Феодосий поставил Демофилу условие: никейская вера или ссылка, и тот выбрал ссылку. Максим не получил никакой поддержки, а беседа с Григорием весьма расположила к нему императора, и Феодосий решил оказать Григорию публичную поддержку: передать для служения храм Софии, Премудрости Божией, и лично ввести его в этот храм. А окончательно решить канонические моменты и утвердить Григория на Константинопольской кафедре должен был вскоре созванный Вселенский Собор.

27 ноября 380 года Григория торжественно ввели в храм Софии, и это стало днём его полного триумфа. Он любил впоследствии вспоминать:

«Рынки, дороги, площади, всякое место, двух- и трёхэтажные дома сверху донизу были наполнены зрителями — мужчинами, женщинами, детьми, стариками: суета, рыдание, слёзы, вопли — образ города, взятого штурмом. А я, доблестный полководец, с этой немощной и расслабленной, едва дышащей плотью, шёл между войском и предводителем, смотря вверх и ожидая помощи с надеждой, пока не вступил в храм, сам не знаю как…»

Город взбудоражен и воодушевлён, храм оцеплен в несколько рядов солдатами — «секьюрити» императора, день пасмурный. Но как только император вместе с Григорием вошли в Софию Константинопольскую, тучи вдруг разошлись и засияло солнце, согревая всех последним осенним теплом. Народ возликовал, увидев в этом знамение Божьего благоволения, и стал громко требовать, чтобы Григорий, и только он, был признан законным епископом столичного града.

Вскоре был созван Второй Вселенский Собор, призванный окончательно утвердить Григория и стать для него ещё и богословским триумфом, так как рассматривал те идеи, разработке которых великие каппадокийцы, включая Василия Великого, посвятили всю свою жизнь.

Собор начал работу в мае 381 года под председательством старейшего среди епископов — Мелетия Антиохийского — и продолжался до июля. Первым делом он низложил Максима, признав его рукоположение недействительным, и утвердил на кафедре Григория. Принял вероучительные определения о Святой Троице и в частности о Святом Духе, дополнил Символ веры соответствующими положениями (и он стал таким, каким мы его знаем сейчас).

Во время работы Собора епископ Мелетий скончался, и председательство перешло к Григорию как к принимающей стороне. Также следовало назначить в Антиохию нового епископа взамен почившего. Делегаты из Александрии на Собор опоздали и, прибыв, увидели, что их кандидат Максим низложен, а в Антиохию поставлен епископ Флавиан, который им тоже не понравился. Поэтому они стали интриговать, чтобы сместить Григория хотя бы с председательства, и выдвинули против него обвинение в нарушении канонических правил — он‑де бросил свою кафедру в Сасимах и «сбежал» на более почётное и доходное место.

Григорию церковные интриги и склоки были глубоко противны с самой молодости, да и нынешняя борьба за власть его порядком утомила. Так что он обратился к участникам Собора с прощальным словом и… уехал домой.

Всё произошедшее его глубоко травмировало. Позже он вспоминал о нападающих на него:

«Собрались, словно кабаны <…> остря друг на друга свирепые зубы и косясь огненными глазами. Движимые больше раздражением, чем разумом <…> они кричали каждый своё: стая галок, собравшихся вместе, какая‑то буйная толпа юнцов. <…> Совещаться с такими людьми не пожелал бы никто из имеющих страх Божий и уважение к епископскому престолу. Они походили на ос, которые беспорядочно мечутся и внезапно бросаются людям прямо в лицо…»

Святитель Григорий Богослов.
Витраж 1930-х гг. в семинарии г. Апелдорн, Нидерланды.
Фото Michel van der Lande

Григорий, как величайший из тогдашних богословов, продолжил консультировать и этот Собор, и последующие, однако сам в таких встречах никогда больше не участвовал, говоря: «Соборам и собеседованиям кланяюсь издали…»

В оставшиеся восемь лет земной жизни святитель всё‑таки получил некое подобие земного счастья — тот покой, к которому стремился. Он провёл эти годы в уединении за своими письмами и трактатами, в прогулках и заботах о немногочисленных родственниках, в размышлениях и созерцании, в скучании по Богу и Василию. Его творения стали классикой и основой православного богословия. Их обширно цитировали, комментировали, истолковывали. Вдохновившись ими, православные гимнографы, такие как Косма Маиумский и Иоанн Дамаскин, создавали новые бессмертные творения, вплетая в них любимые «Слова».

Именно поэтому Григория Богослова можно по праву назвать соавтором пасхальной службы, ведь знакомые нам с детства обороты: «Пасха, Господня Пасха», «Ныне вся исполнишася света…», «Вчера спогребохся Тебе, Христе», «Праздников праздник и торжество есть торжеств» — это его, Григория, речь. Существует также и литургия, названная его именем: она используется в коптской традиции.

Завершим же нашу трёхчастную оду дружбе, счастью и двум великим каппадокийцам словами их почти современника, церковного историка Сократа Схоластика: «Память о Василии и Григории, сохраняемая всеми людьми, и учёность написанных ими книг уже достаточно свидетельствуют о знаменитости того и другого; в своё время они принесли много пользы церквам, их считали пламенниками веры. Но если бы кто захотел сравнить Василия с Григорием, представить душевные свойства, образ жизни того и другого и свойственные каждому добродетели, тот затруднился бы, которого из них предпочесть, ибо по образу жизни и по образованию, то есть по своим познаниям в эллинских науках и в Священном Писании, они были равны друг другу».

На заглавном фото: Святитель Григорий Богослов покидает Константинополь. Миниатюра из рукописи XI века.

Друзі! Ми вирішили не здаватися)

Внаслідок війни в Україні «ОТРОК.ua» у друкованому вигляді поки що призупиняє свій вихід, однак ми започаткували новий незалежний журналістський проєкт #ДавайтеОбсуждать.
Цікаві гості, гострі запитання, ексклюзивні тексти: ви вже можете читати ці матеріали у спеціальному розділі на нашому сайті.
І ми виходитимемо й надалі — якщо ви нас підтримаєте!

Картка Приватбанка: 5168 7520 0354 6804 (Комінко Ю.М.)

Також ви можете купити журнал або допомогти донатами.

Разом переможемо!

Другие публикации рубрики

И Свет во тьме светит

Подвигом добрым подвизаясь, течение совершив, веру сохранив, 8 декабря 2019 года мирно отошёл ко Господу архимандрит Ефрем Аризонский, ученик святого старца Иосифа Исихаста. Его при

Читать полностью »

Скорбный список

Матушка Анна Гуменюк — о том, какими путями Господь вызывает из забвения имена новомучеников и о том, какие дивные люди страдали за веру сто лет назад.

Читать полностью »

Другие публикации автора

Пой Богу вся земля

Когда начинается Рождество? Православное богослужение начинает радовать нас намёками на скорый приход Рождества Христова вовсе не с Нового года, а гораздо раньше.

Читать полностью »

Другие публикации номера