О дружбе, счастье и понтийском сумраке. Часть 1

Идти к Богу в одиночку очень тяжело. И здесь на помощь приходят брак и дружба. В церковной истории можно найти немало примеров, когда люди, возжелавшие служить Господу всем сердцем и душой, не связываются узами брака, но находят сердце, пламенеющее такой же любовью к Богу, и возникает дружба. Можно припомнить преподобных Феодора и Василия из Киево-Печерского патерика, преподобных Феофила и Иоанна оттуда же. Можно привести в пример преподобных Косму Маиумского и Иоанна Дамаскина, которые воспитывались вместе. Двигаясь дальше вглубь веков, увидим, что у святителя Иоанна Златоуста был друг по имени Василий, с которым он дружил с самого детства, и оба они «с одинаковою охотою и ревностию занимались красноречием и одинаковые имели желания, проистекавшие от одних и тех же занятий», и даже иноком Василий стал раньше Иоанна. Впрочем, впоследствии Иоанн «обогнал» своего друга и теперь мы можем знать о Василии только потому, что Иоанн рассказал о нём в знаменитом трактате «О священстве».
Но самая известная история дружбы, ставшая почти хрестоматийной, — это история «зимних» святых: вселенских великих учителей и святителей Василия Великого (1/14 января) и Григория Богослова (25 января/7 февраля).

Они жили в одно и то же время, названное позже «золотым веком святоотеческой письменности», происходили из одной и той же местности и с самой юности крепко подружились на всю жизнь.

Мы познакомимся с ними не так, как раньше, не официально. Так что со всем уважением и почтением оставим титулы в стороне и постараемся увидеть в них не суровых святителей в тяжёлых тёмных облачениях, а тех обычных юношей из хороших семей, которыми они были и, смею полагать, остались, которым Господь подарил удивительную и непростую жизнь, наделил необычайными талантами, вверил им очень многое, и они успешно с Его заданием справились — не сразу, впрочем, не без ропота и опаски, но с любовью к Нему, и эта любовь сделала их близкими друг другу и в конечном итоге привела обоих к святости.

О жизни, трудах и дружбе между Василием и Григорием известно очень и очень много, и причиной тому является Григорий, который был очень тонкой, эмоциональной, поэтической натурой, склонной к рефлексии, и всю жизнь что-то писал. И, конечно, всемилостивый Господь, Который подарил Григорию мирную кончину и возможность провести последние годы в покое, благодаря чему Григорий успел привести в порядок свои творения.

Из автобиографической поэмы “De vita sua” можно очень многое узнать о нём самом, а его трогательное «Слово 43» (всего у него сохранилось 45 больших бесед или проповедей, названных «Словами») целиком посвящено Василию. И несмотря на то, что составлено оно более полутора тысяч лет тому назад, современному читателю порою трудно сдержать слёзы умиления, ведь это «Слово» — надгробное. Григорий на десять лет пережил своего друга и очень по нему скучал. Сохранилась и очень интересная переписка двух друзей: местами серьёзная, местами шутливая.

У нас, конечно, нет цели привести здесь жизнеописание двух великих святителей — таких описаний немало, об этих святых написаны целые книги. Причём долгое время творения Григория Богослова цитировались почти так же часто, как Священное Писание. Поэтому мы не будем отягощать читателя хронологией и подробными описаниями, а остановимся лишь на тех моментах, сквозь которые можно рассмотреть нечто важное, — чтобы зажечь желанием большего и совершеннейшего познания. Пусть любопытный читатель сам откроет трепетною рукою древние письма и слова, упомянутые выше, и погрузится в подлинную жизнь, не утратившую связи с реальностью, хотя много столетий минуло с тех пор, как в далёкой Каппадокии были они начертаны рукою мудрого старца прежде ухода в вечные обители.

Да, мы неслучайно так долго подходим к делу и изъясняемся всё более длинными и запутанными предложениями. В наше время принято говорить чётко, понятно и лаконично, без «заумностей». А в те времена, о которых пойдёт речь, вершиной наук считалась риторика, то есть умение формулировать свои мысли, убеждать собеседника, облекать речь в возвышенную форму, наполненную прямыми и скрытыми цитатами, аналогиями, метафорами и прочей, как они говорили, «приятностию». Так что к текстам Григория Богослова нужно приготовиться, ведь он был мастером слова и других учил тому же.

Например, в письме внучатому племяннику Никовулу святитель обучает его тонкостям эпистолярного жанра: «Мера письма — необходимость: не надо ни удлинять его, если предметов немного, ни укорачивать, если предметов много… Вот, что знаю о длине письма; что же касается ясности, то известно, что надо, по возможности, избегать книжного слога и приближаться к разговорному… (Гм! — заметит наш современник, привыкший к твитам и смскам.) Третья принадлежность писем — приятность. Её же соблюдём, если будем писать не совсем сухо, не без изящества, не без прикрас и, как говорится, не без косметики и не обстрижено, то есть не без мыслей, пословиц и изречений, а также шуток и загадок, ибо всем этим подслащается письмо. Однако не будем пользоваться этим сверх меры: когда ничего этого нет, письмо грубо, а когда этого слишком много, письмо напыщенно. Всё это должно использоваться в такой же мере, в какой — красные нити в тканях».

***

Григорий Богослов родился в 329 году, Василий Великий — тогда же или на два-три года позже. Детство Василия прошло в городе Неокесарии провинции Понт — местности на северо-востоке современной Турции, на южном берегу Чёрного моря, где семья Василия имела обширные земельные владения. Григорий же родился и вырос в семейном имении Арианз километрах в десяти от деревни Назианз, которую считают его родиной.

Познакомились они, скорее всего, в училище в местном «областном центре» — Кесарии Каппадокийской, где оба некоторое время обучались. Впоследствии Василий учился в Константинополе, а Григорий — аж в Александрии, и наконец пути их окончательно сошлись в Афинах: в знаменитом Афинском университете, самом высшем учебном заведении того времени. Григорий попал в Афины первым, и когда узнал, что уже известный ему Василий также прибывает для завершения своего образования, устроил ему достойную встречу.

Дело в том, что всякого новоприбывшего в Афинский университет подвергали некоей «инициации»: в первые дни над ним все насмехались и смиряли его высокоумие. Затем торжественно через всю площадь своеобразным «крестным ходом» отводили в баню, подойдя к которой, поднимали громкий крик и плясали, после чего, выломав двери и окончательно перепугав новичка, позволяли ему войти, а встречали из бани его уже как равного и облачали в малиновую мантию.

По всей видимости, Григорию пришлось пройти этот унизительный обряд. Узнав о приезде Василия, он убедил афинских студентов, что этот юноша уже достаточно мудр, зрел и не требует «обламывания рогов». В итоге Василий оказался чуть ли не единственным студентом в истории, которому удалось избежать обычного посвящения.

«И это было началом нашей дружбы. Отсюда первая искра нашего союза», — напишет позже Григорий. И в дальнейшем они знали только две дороги: одну к храму, другую — к своим учителям. К слову сказать, Афинский университет являлся светским учебным заведением: там равно преподавали христианин Прохересий и язычник Химерий, и учиться могли как язычники, так и христиане — были бы способности и средства.

Прибыв в Афины и разобравшись, что к чему, Василий несколько приуныл. Город, наполненный идолами, не оправдал его надежд. Он «сделался печален, стал скорбеть духом, …искал того, на что питал в себе надежды, и называл Афины обманчивым блаженством. В таком он был положении, а я рассеял большую часть скорби его», — пишет Григорий. Впоследствии неоднократно уже Василий утешал и ободрял друга в трудных обстоятельствах.

Дружба их укреплялась также и в совместных интеллектуальных диспутах. Однажды пришли к ним студенты-армяне и завели какой-то учёный спор. Армения — в ту пору тоже одна из римских провинций — была северо-восточным соседом Каппадокии, именно из Каппадокии был родом святой Григорий-просветитель, которого считают своим апостолом армяне. (Кстати, и святая Нина, просветительница Грузии, известна также как Нино Каппадокийская.)

Григорий, присутствовавший при споре, встал на сторону армян, чтобы было интереснее. Однако когда увидел, что их интересует не истина и не красота аргументации, а желание переспорить Василия, то «развернул корму» (его любимое выражение), и они вместе с другом дали армянам достойный отпор. «Василий же понял дело тотчас, потому что был проницателен, насколько едва ли кто другой; и исполненный ревности, словом своим производил в замешательство ряды этих отважных, и не прежде перестал поражать силлогизмами, как принудив к совершенному бегству и решительно взяв над ними верх», — вспоминал впоследствии Григорий.

Василий и Григорий были блестящими учениками, и, как водится, им обоим предложили в Афинах остаться преподавателями риторики. Каждый из них мог бы основать собственную школу и остаток своей жизни безбедно существовать, важно расхаживая по улицам в окружении своих учеников и рассуждая о высоких умозрительных предметах. «Не дай Бог!» — думаем мы сейчас о подобной перспективе. Они подумали приблизительно так же, и в этом ярко проявились их характеры. Ведь они оба желали посвятить свои жизни подвижничеству, основать монастырь и провести там плечом к плечу свои земные дни в трудах и молитвах.

***

Василий, хотя и был слаб телом и всю жизнь болел, имел железную волю. В его планы не входило оставаться в Афинах, поэтому, окончив обучение, он уехал домой — по словам Григория, как «корабль, настолько нагруженный учёностью, насколько это вместительно для человеческой природы». Кесария и Неокесария тут же заявили, что видят в нём наставника юношеству и предложили преподавать в местных училищах. К этим предложениям Василий также остался равнодушен, хотя некоторое время действительно преподавал в Кесарии, но затем всё же уехал в путешествие по монастырям Сирии, Палестины и северного Египта, чтобы приобрести опыт духовной жизни.

В это же время он принял крещение, затем стал чтецом, а позже и священником в Кесарии Каппадокийской. Да, несмотря на то, что семья Василия Великого сплошь состояла из святых, а Григорий был сыном епископа, они оба крестились в возрасте около 30 лет. Когда наметилась некоторая разница во взглядах между Василием и правящим епископом (а это был небезызвестный Евсевий Кесарийский — церковный историк, к сожалению, арианин), Василий не стал усугублять конфликт, а удалился в имение своей семьи в Понте, где уже жили как монахини его мать Емилия и сестра Макрина (отец к тому времени уже умер), и основал там свой небольшой монастырь, куда неоднократно приглашал и Григория.

Григорий же поддался на уговоры друзей, в том числе самого Василия, и принял почётное предложение остаться ритором в Афинах. Впрочем, долго не выдержал, «…ибо это было то же, что рассечь надвое одно тело и умертвить нас обоих, или то же, что разлучить тельцов, которые, будучи вместе вскормлены и приучены к одному ярму, жалобно мычат друг о друге и не терпят разлуки. …Немного времени пробыл я ещё в Афинах, а любовь сделала меня Гомеровым конём; расторгнуты узы удерживающих, оставляю за собой равнины и несусь к товарищу».

Афины без Василия казались Григорию пустыми и ненужными, поэтому он также возвращается на родину. Впрочем, там его ожидают домашние дела: нужно помогать отцу в управлении имением и епархией. По просьбе отца, или, скорее, не имея возможности ему сопротивляться, Григорий соглашается принять сан священника. Свою хиротонию он воспринимает как «страшную бурю» и тут же сбегает в Понт, к Василию: «Так восскорбел я при этом насилии… что забыл всё: друзей, родителей, отечество, родственников. Словно вол, укушенный слепнем, пришёл я в Понт, надеясь там в божественном друге найти себе лекарство от горя… Это был Василий, который теперь с Ангелами. Он облегчил скорбь моего ума».

Это была одна из нескольких поездок Григория в Понт, где они вместе с Василием и маленькой группкой единомышленников подвижничали в основанном Василием монастыре. Там же они составили первое «Добротолюбие». То была совсем не та книга, которую знает православный мир сейчас: в ней содержались выдержки из трудов Оригена, которыми все тогда зачитывались.

Позднее оба святителя шутливо упоминали о тех временах в переписке: «Буду же дивиться твоему Понту и понтийскому сумраку, этому жилищу, достойному беглецов, этим висящим над головой гребням гор и диким зверям, которые испытывают вашу веру, этой лежащей внизу пустынке, или кротовой норе с почётными именами: обители, монастыря, училища, этим лесам диких растений, этому венцу крутых гор, которым вы не увенчаны, но заперты. Буду дивиться тому, что в меру у вас воздух и в редкость солнце, которое, как бы сквозь дым, видите вы, понтийские киммерияне, люди бессолнечные… Да и буду помнить эти хлебы и эти, как называли их, варения, помню, как зубы скользили по кускам, а потом в них вязли и с трудом вытаскивались, как из болота. Всё это величественнее изобразишь ты сам, почерпнув многословие в собственных своих страданиях, от которых, если бы не избавила нас вскоре великая подлинно нищелюбица (имею в виду матерь твою), явившаяся к нам благовременно, как пристань к обуреваемым в море, нас давно бы уже не было в живых; и мы за свою понтийскую верность возбуждали бы других не столько к похвалам, сколько к сожалению. Как же мне умолчать об этих садах, не похожих ни на сад, ни на огороды? И об Авгиевом навозе, вычищенном из дому, которым мы наполняли эти сады, когда телегу, величиной с гору… возили на этих самых плечах и этими самыми руками, на которых и доселе остаются следы тогдашних трудов; и всё это… не для того, чтобы соединить берега Геллеспонта, но чтобы заровнять овраг».

Говоря простым языком, будущие великие каппадокийцы в своей пустыньке пахали как лошади, постились как отшельники, питаясь чем попало, и мама Василия, святая Емилия, порой приносила им покушать, чтобы они совсем не загнулись.

Именно в этой пустыньке были сформулированы законы жизни в общежительном монастыре, которые действуют и теперь и называются Правилами Василия Великого, а пустынька в понтийском сумраке стала прообразом всех будущих монастырей.

Святители Василий Великий и Григорий Богослов

***

Всю свою жизнь Григорий рвался в пустыню, хотел уединённой жизни, общения с Богом. Ведь ещё в детстве у него были некие мистические переживания и сны. Ему открылся Бог как Святая Троица, и эта идея стала главной и почти единственной в его богословии. Но всю свою земную жизнь Григорий уступал уговорам, делал не то, что хотелось, а то, что ему говорили отец или друг, затем раскаивался и страдал, обижался на них, но продолжал служение, изливая свою боль в стихах.

Василий же был холодным интеллектуалом с горячим сердцем, он всю свою жизнь и себя самого посвятил Церкви с самого начала. Он переменил свой образ мыслей, стал подлинным «человеком Церкви» и обычно делал именно то, что считал правильным, никому не давая себя сбить с намеченного пути. Принеся в жертву самого себя, он с той же лёгкостью жертвовал и судьбами других, близких ему людей, ради блага Церкви. И объективно это было добро, и он был прав как христианин и позже как епископ, однако самой «жертве» бывало трудно это принять. Отсюда и сложные отношения Василия с родным братом Григорием Нисским, и особая сторона дружбы с Григорием Богословом, о которой упоминают не всегда.

Надо сказать, что Василий нередко подвергал испытаниям трогательную дружбу Григория. Началось это ещё тогда, когда он уговорил друга остаться в Афинах, а сам отбыл на родину. Вторым серьёзным испытанием стала болезнь епископа Евсевия Кесарийского. К этому времени его конфликт с Василием был улажен, и пресвитер Василий стал главным помощником Евсевия и фактически вторым после него человеком в Кесарии, не считая префекта. Известность, влияние Василия и народная любовь к нему особенно упрочились во время сильного голода 368 года, когда он созвал на площадь голодающих жителей города, приказал выставить из своих погребов котлы с овощами и солениями, лично раздавал хлеб и похлёбку и произнёс трогательные слова, после которых другие кесарийские богачи последовали его примеру и город пережил то сложное время.

Когда Евсевий заболел и находился при смерти, Василий, который фактически управлял епархией вместо него, разослал письма всем служителям Церкви, приглашая их в Кесарию. Предстояло похоронить Евсевия, а затем избрать пресвитера, который будет рукоположен в епископы, причём самые большие шансы на епископство были у самого Василия. Зная, что Григорий предпочитает держаться подальше от власти и интриг и не приедет по простому приглашению, и в то же время не желая упускать его голос, Василий пользуется тем, что весть о смерти Евсевия ещё не достигла Назианза, и пишет Григорию совсем другое письмо. О том, что сам серьёзно болен и готовится к исходу.

Испуганный Григорий тут же отправляется в путь. Однако в дороге выясняется, что он не единственный священнослужитель, который идёт в Кесарию. Узнав, в чём дело, Григорий очень обиделся и вернулся домой, написав Василию гневное письмо. «Ты вызвал нас в митрополию, когда предстояло совещание относительно епископа. И какой благовидный и убедительный предлог! Притворился, что болен, находишься при последнем издыхании, желаешь нас видеть и передать последнюю свою волю. Не знал я, к чему всё это, и как своим прибытием помогу делу; но отправился в путь, опечаленный известием. Ибо что для меня выше твоей жизни, или что прискорбнее твоего ухода? Проливал я источники слёз, рыдал и в первый теперь раз узнал о себе, что не утвердился ещё в философии. И чего только не наполнил надгробными воплями? Когда же узнал, что в город собираются епископы, остановился в пути и дивился <…> поворотил корму и еду назад. …А твоё благоговение тогда увижу, когда устроятся дела и позволит мне время; увижу — и тогда побраню побольше и посильнее».

И опять же, Григорий понимал, что перед лицом набирающего силу арианства Василий, который твёрдо исповедовал православие, — лучший епископ для Кесарии Каппадокийской. Поэтому, обижаясь на друга, он всё-таки послал письмо в Каппадокию и в нём поддержал кандидатуру Василия от имени своего отца и от своего имени. На хиротонию Василия поехал только Григорий-старший. Сам Григорий Богослов ограничился поздравительным письмом.

Святая Емилия (мать Василия Великого)

***

Ещё не раз Василий и Григорий мирились и ссорились. Дружба между святыми, оказывается, не так возвышенна и романтична, как можно было бы предполагать, бегло просмотрев их отредактированные жития. Однако же эту дружбу они сохранили и преобразили любовью.

В конце жизни, подводя итог, Григорий напишет: «Ища познаний, обрёл я счастье, испытав на себе то же, что и Саул, который, ища отцовых ослов, нашёл царство (βασιλεία), так что придаточное к делу вышло важнее самого дела». Да, Саул искал ослов, а нашёл царство («василúя»); Григорий искал знаний у античных мудрецов, а нашёл — Васúлия, и в том оказалось его счастье.

Продолжение следует.

Друзі! Ми вирішили не здаватися)

Внаслідок війни в Україні «ОТРОК.ua» у друкованому вигляді поки що призупиняє свій вихід, однак ми започаткували новий незалежний журналістський проєкт #ДавайтеОбсуждать.
Цікаві гості, гострі запитання, ексклюзивні тексти: ви вже можете читати ці матеріали у спеціальному розділі на нашому сайті.
І ми виходитимемо й надалі — якщо ви нас підтримаєте!

Картка Приватбанка: 5168 7520 0354 6804 (Комінко Ю.М.)

Також ви можете купити журнал або допомогти донатами.

Разом переможемо!

Другие публикации рубрики

Пой Богу вся земля

Когда начинается Рождество? Православное богослужение начинает радовать нас намёками на скорый приход Рождества Христова вовсе не с Нового года, а гораздо раньше.

Читать полностью »

Другие публикации автора

Другие публикации номера