Возвращение

Не люблю я вспоминать прошлое.

Не любишь — не вспоминай. А как его не вспомнишь, если варенья хочется?

Полез по антресолям нужную банку искать, а там банки вперемешку со старыми фотографиями и пустыми альбомами. Сколько ни пытался разложить фотографии по альбомам, ни разу не получилось. Непосильная задача: долго смотрю на каждую фотографию, воспоминания теснятся в голове, одно наплывает на другое. И становится печально.

Шиллер когда-то написал: «Безмолвное прошедшее стоит…». Да какое же оно безмолвное?! Оно завывает тоской: это всё — твоё, но ты сюда уже не попадёшь. Прожито навсегда. А впрочем, кто знает.

Не верю, что каждый возраст по-своему хорош и неповторим. Есть самый лучший возраст. Это когда в голове беззаботный ветер. Чего нет, того и не надо. Есть ещё время на лётчика выучиться. Иллюзии не разрушены, любовь, конечно же, навсегда, а надежд больше, чем в июньском лесу комаров. Поэтому и выпроваживаю от себя воспоминания. Сознание противится памяти, не желая бередить душу.

Кто же это фотографировал? Что-то не помню. На фоне высокого одноэтажного дома бородатый человек с ружьём. Борода хоть и большая, но больше тридцати лет ему не дашь. На дальнем плане видна метеоплощадка. Ружьём на плече хочет подчеркнуть, что охотник.

Знаю его: он был мной. Или я был им. Родственник двадцатилетней давности. Сейчас мы с ним разные люди. Человек существует сиюминутно. Сколько фотографий, столько и разных человеков, которые совпадают одним лишь именем. Возрасты, тела, души у них разные.

Последнему тяжелее всего, он отвечает за все предыдущие существования. Справедливо ли? Тот был сильнее, веселее, делал что хотел, но с него и спросу нет. Мне же теперь отвечать и за себя, и за него.

Хотел отбросить фотографию и продолжить поиски клубничного варенья, но зацепил взглядом крыльцо с дверным проёмом без дверей. Дальше должен быть коридор и дверь в дом. Представил дверь и услышал её скрип — звук, неповторимый ни в каком другом месте на земле, с ним не может сравниться никакая музыка. Скрипки и валторны прекрасны, но живут в наигранном мире. Шорох листьев, шум воды натуральны, но веют усладой забвения. Подлинная жизнь — это скрип двери. Утром, полный сил и надежд, выходишь на охоту в его
радостном сопровождении. Ночью возвращаешься измученный, мечтая услышать его волшебный звук, означающий конец скитаниям. Всегда желанный скрип, наполняющий бытие смыслом. Как сейчас его не хватает!

Воспоминания поплыли сами.

***

Будильник — на полпятого. За полчаса соберусь, в пять выйду. Чайник с вечера на уголок плиты поставил. Оставишь на краю — остынет, сдвинешь на середину — за ночь выкипит, придётся ещё раз печь топить. Утром первым делом к плите: кипит помаленьку. Отлично! Без горячего чая ни на что не гожусь.

Когда только приехал и жил в посёлке, помогал одному мужику (ставшему потом другом Вовкой Пронским) лес для дома ошкуривать. Целый день лопатами по брёвнам скользили. Вечером его жена говорит: — Ну что? Проголодались, работяги? Пойдёмте чай пить.

Вот те раз, думаю. Какой чай?! Я есть хочу! Быка съем, а она — чай… Нос повесил, захожу в дом, а там стол от снеди ломится: сметана, борщ, мясо, картошка, яйца, вареники и чай в чашках дымится. Оказывается, «пойдёмте чай пить» — устойчивое выражение. Обычно с чая начинают.

Где мой рюкзак? Наверное, мёрзлый в коридоре висит. Надо бы занести просушить. Да ладно, мелочь, и в такой вместится всё: патроны, топорик, свитер, носки, перчатки, чай, сахар, печенье, банка под котелок и три сигареты. Как будто всё. Нет, не всё. Мешочек с приманкой надо положить и пару запасных капканов. Тяжеловат получился — килограммов на семь.

Выпиваю две кружки чая, надеваю штормовку и на выход. Рукой открываю первую дверь и плечом наваливаюсь на тяжёлую вторую. Низкий протяжный скрип — и я в холодном коридоре. Через проём, на котором никогда не было двери, вижу звёздное небо. Должно быть холодно, если туч нет. Надо температуру глянуть.

Открываю справа ещё одну тяжёлую дверь — в рабочее помещение метеостанции. Смотрю журнал наблюдений. В три часа ночи было –34°С, ветра нет. Хорошая погода. Если холоднее, то уже и жёстко. Если теплее двадцати пяти, то тяжелее ходить. Ну, а теперь с Богом!

Как же радостны предутренние часы! Это жизнь в подарок. Ночные часы за вечером — поминки после похорон прошедшего дня. Впереди — сон как смерть. А сейчас уже и смерти нет, и день ещё не начался.

До начала нового дня живу в пространстве зарождения будущего. Звёздное небо не сокрушает своей бездонностью так, как бывает вечером. У него впереди — высыхание звёзд и бегство в сумерки, у меня же — светлый день, полный надежд.

Скрип, скрип, скрип — снег под ногами, как сторожевой в карауле, принял оклик двери и будет теперь со мной неразлучно. <…>

***

Ух ты! Здесь вчера с десяток волков сохатого гнали. Сегодня от него наверняка одни рога и копыта остались. Я в следах волчьих плохо разбираюсь. Волки, если не преследуют добычу, ходят след в след. Могу только определить — один прошёл или много. Хороший охотник почти точно скажет, сколько было.

А вот на реке волки ведут себя как дети. Только выйдут на берег, сразу разбегаются в разные стороны, в снегу валяются, балуются. Когда подходят к другому берегу, опять собираются и в лес уже заходят след в след. Пару раз такую картину издали наблюдал. Их только на реке и можно увидеть. В лесу с ними встретиться маловероятно. В тайге волки по-настоящему дикие, избегают встреч с человеком. Для еды им лосей хватает.

Впрочем, один раз в лоб встретился. Вышел из дому в срок снимать показания, а навстречу со стороны метеоплощадки идёт здоровенный седой волк. Я остановился, и он остановился. Я начал пятиться, и он начал сдавать назад. По всей видимости, был настолько стар, что утратил обоняние, силу и возможность жить в стае. Брёл куда глаза глядят к своей последней черте.

Неужели и у меня когда-нибудь будет последняя черта? Знать бы, где… Нет, лучше не знать. Странное дело — все хотят в рай, но никто не хочет умирать.

Холодает. Ничего, шире шаг и с песней. Позже ещё студёней будет — небо ясное, тучками не укутаешься. «Идёт солдат по городу по незнакомой улице, и от улыбок девичьих вся улица светла!» — в армии строевая песня нашей роты.

И почему я не ходил по городу? Пять километров по асфальту — это же сущий пустяк. В политех всегда на троллейбусе ездил. Подходишь к остановке, а там уже человек пятьдесят с ноги на ногу переминаются. Ждут. Вдали появляется троллейбус, и на остановке начинается передислокация. Народ приходит в движение, делая ставку на то, где он сегодня остановится. Важно оказаться возле второй или третьей двери. Троллейбус будет полный, однако не всмятку, человек двадцать прибьётся.

Посадка начинается в полном молчании с напряжёнными от давки лицами. «Куда прёшь?» — говорить не принято, здесь прут все. У последних везунчиков в салон входят только носки ботинок и руки до локтя. Троллейбус проезжает метр и останавливается. Тётка
за рулём начинает проговаривать свою ежедневную формулу: «Отпустите двери! Отпустите двери, иначе троллейбус не поедет». Те, у кого тело на свежем воздухе, в жизни руки на поручнях не разожмут, что понимают и те, которые внутри целиком. Приходится уплотняться, хотя, казалось бы, некуда. Оставшиеся на остановке с интересом наблюдают, как именно уплотнение будет сделано сегодня.

Через пару минут двери удаётся закрыть, и троллейбус уезжает, пропуская подряд несколько следующих остановок. В таком троллейбусе при ускорениях и торможениях не надо держаться — при всём желании не упадёшь.

Пассажиры едут, как всегда, в полном молчании. Исключение было однажды. Перед мясокомбинатом троллейбус остановился на красный свет. В параллельном ряду затормозил грузовик с молодыми бычками. Один бычок запрыгнул на другого. Сидящий у окна ребёнок громко спрашивает: «Папа, а что это они делают?». Взрослые начинают улыбаться, улыбки переходят в ухмылки. Папа после некоторого замешательства так же громко отвечает: «Смотрят, далеко ли до мясокомбината…».

Весь троллейбус начинает хохотать.

***

А вот и первая речушка. В некоторых местах речка промерзает до дна, вода начинает идти поверх льда, последующие слои намерзают на предыдущие, образуются наледи. Весной толщина таких наледей может достигнуть нескольких метров. В других местах вода под тонкой ледяной коркой, присыпанной снегом, не замерзает. Можно провалиться по колено, а можно и по шею.

Взял палку, иду, стучу впереди себя. Всё нормально. Теперь самая крутая гора, особенно в нижней части. <…>

Когда же клятые торосы кончатся?! Наворотило на целый километр, идти невозможно. Бреду берегом по камням. Не поймёшь, где хуже.

Торосы кончились, но ветер задул, как в трубе, пронизывает до костей. Хорошо хоть в спину. Кажется, я уже прилично задубел. Впереди бодро бежит Диксон, то убегает от меня, то возвращается. Что же тогда означает «собачий холод», если сейчас ему хоть бы хны?

«Позарастали стежки-дорожки, там, где гуляли милого ножки…» Окоченели стежки-дорожки. Сейчас бы в баню! Если я ещё когда-нибудь попаду в баню, никогда оттуда не выйду. Всю оставшуюся жизнь буду сидеть на верхней полке.

Надо представить, что мне тепло. Нагрелись кончики пальцев, теперь руки, тепло пошло по груди, хорошо, хорошо… Да ну его в болото, какое там тепло?! У меня в груди холоднее, чем на улице.

Холодно, холодно! Не хватало ещё в трёх километрах от избы замёрзнуть. Бежать надо. Решено: сто шагов бегу, пятьдесят иду пешком, опять сто бегу, пятьдесят пешком. Вот, так уже легче. И расстояние быстрей исчезает. Но всё равно замерзаю. Может, по двести шагов бежать?

Очень хорошо: носом об лёд и ружьём по затылку. Споткнулся о торос. Даже про холод забыл. Кажись, и кровь пошла. Джи-ик фонариком — точно кровь. Нет, пожалуй, пятьдесят бегом, а двести пешком. Пить хочется. От сосулек, кроме холода, никакого толку. Костёр уже не буду разводить, не могу останавливаться, сил нет. Теперь надо только идти-бежать, идти-бежать до упора.

Вроде уже рядом, но в такой темноте ничего не видно — ни леса, ни берегов, ни поворотов реки. Так можно и приток, на котором избушка стоит, проскочить. Я тогда вообще никуда не приду. Конечно, проскочу, если по реке идти буду. На берег надо, на правый. В лес на равнину — бесполезно, там по темноте вообще не пролезешь. Придётся склоном по камням и валунам, не зная, где следующий шаг закончится.

Зубы перестали стучать, у них тоже силы кончились, просто дрожат. Когда-то, ещё в той жизни, в деревне у старика мёд покупал. Разговорились. Оказалось, у него никогда не болели зубы. За других людей он искренно удивлялся: «Як це може бути, щоб кістка боліла?».

Диксона давно не вижу. Это хорошо. Значит, избушка рядом. Учуял её и вперёд ушёл. Так, спокойно, не расслабляться. Ничего нет рядом, ещё долго, долго… Но вот же кусты! Кусты так просто на берегу не растут. Они растут там, где река впадает в реку. И спуск вниз. Это же устье!

Он, точно он. Приток. Теперь действительно немного осталось, минут десять. Надо было бы идти ещё час, шёл бы час, три часа — шёл бы три, насчёт пяти — не знаю. Но сейчас, когда понял, что пришёл, силы исчезли. Зато появилось настроение. Даже какое-то наслаждение от бессилия и предвкушения тепла.

Впереди только один поворот и двадцать метров подъёма. Надо льдину с собой взять. Ударом ноги отколол от тороса плиту. В руках не удержу — пальцы не разгибаются. Наступил, разломал пополам, засунул подмышки, прижал локтями и полез в гору.

***

Избушка. Раздвинул локти, льдины вывалились, скинул ружьё, открыл дверь и вошёл.

Ещё один незабываемый звук подлинной жизни — стук заледеневшей подошвы о твёрдый пол после долгих скитаний по тайге. Рукавицы снял, заскорузлые перчатки свалились сами. Печка уже заложена, надо только спичку поднести.

Чирк — и ещё один божественный звук — треск горящей лучины. Стою, не шевелюсь. Застыл от холода и восхищения оживающей печкой. Зажёг свечу — ещё один источник тепла. Когда светло, не так холодно

А вот и настоящее тепло пошло. Несравненное преимущество железной печки в том, что быстро нагревается. Сейчас сделаю последнее волевое усилие — выйду из избушки, поколю льдину, заброшу лёд в котелок и поставлю на печь.

Диксон хвостом виляет, пытается в лицо лизнуть. Потерпи маленько, через часик будешь ужинать. Лёд в котелке начал таять, печка уже горячая, но пока не красная. В избушке ещё холодно — изо рта валит пар. Первый котелок выпиваю холодной водой — пить очень хочется, и сразу же заряжаю второй на чай. Точнее говоря, полкотелка выпиваю, половина по обледеневшему панцирю усов и бороды растекается.

Теперь уже можно начинать потихоньку жить. Ставлю на печку кастрюлю под рябчика с рисом и собачий таз.

Вода закипела, пар изо рта перестал валить. Что-то штормовка не снимается. Ну правильно, сначала надо рюкзак снять — врос в меня так, что перестал его чувствовать.

Чай выпил с жадностью, а вот есть не хочется. От сильной усталости аппетит пропадает. Жор наступает после того, как немного отдохнешь и в себя придёшь.

Подбросил дровишек и оставил печную дверцу открытой. Смотрю, как отблески огня по стене играют. В Москве товарищ из театрального института дал свой студенческий билет, по которому почти во все театры бесплатно на галёрку пускали.

Два вечера работаю в метро машинистом поломоечной машины: «Посторонись! Посторонись!». В третий вечер хожу по театрам. Люди хлопают, и я хлопаю. Почему один театр считался лучше другого, так и не понял. Вроде везде нормально.

Отблески огня — как театральное действо. Сижу заворожённый. Я их понимаю, в отблесках — вся моя жизнь. Кому это объяснишь? Таки, наверное, одни театры действительно лучше других, просто сравнивать тогда не получалось.

Рябчик уже расслоился, рис доходит, собачья еда булькает. Диксон чует запахи и скулит от нетерпения. Беру таз, толкаю дверь и теперь уже клубы совсем другого пара повалили из избушки.

«Да спокойно ты! С ума сошёл! Наступлю сейчас, дай пройти».

Закидываю таз снегом и всё перемешиваю. Собаке нельзя давать горячую пищу, нюх притупится. Вот теперь готово: ешь!

Чуть ли не запрыгнул в тазик: чавк-чавк-чавк.
Жарко. Безличное предложение. Хорошо-то как!

Верёвка в избушке из угла в угол натянута. Начинаю раздеваться и развешивать одежду над печкой. Теперь можно и поесть.

Лучшее мясо — это говядина и свинина, можно есть всю жизнь хоть каждый день. Другое мясо быстро приедается. Когда первого в своей жизни рябчика ел, глаза под лоб от удовольствия закатывались, ничего вкуснее не пробовал. Но после того как на охоте пропитался ими пару недель подряд, на всю оставшуюся жизнь успокоился. Предложите сейчас птицу, и я скажу: «Большое спасибо, не буду». Одно утешение — рябчик всё-таки вкуснее белки.

Испарина от жары на лбу выступила. Вот что такое счастье! Ничего больше не надо. Я даже начинаю из избушки на двор больше нужного шастать. Настолько приятно осознавать, что ты в любую секунду можешь из холода в тепло вернуться.

***

Пора спать ложиться. Железная печка не только быстро нагревается, но и быстро остывает. Надо положить в неё два неколотых полена. Положишь три — сгорят, положишь одно — потухнет, два будут тлеть долго. Тёплую одежду складываю возле кровати стопкой и залажу в спальник.

Просыпаюсь от холода, натягиваю на себя все приготовленные вещи и опять в спальник. Вскоре снова просыпаюсь от жуткой холодины и клятвенно обещаю себе летом проконопатить избушку как следует и утеплить потолок. От обещаний теплее не становится, надо заводить печку. Вылезать не хочется. Считаю до десяти, резко выпрыгиваю, забрасываю дрова и опять ныряю в спальник. Вечерние поленья ещё тлеют, разгорится быстро. Не успел снова заснуть, как уже расстегнулся — жарко.

Проснулся — на улице светает, значит, девять. А во сколько я лёг? Да кто его знает. Может, в час, может, в три, но выспался отлично, сил валом, как будто вчера и не ходил нигде. Сварил чай, собрался, выкинул угли из печки, заложил дрова на следующий раз и нарезал лучины. Можно уходить. Диксон уже где-то носится.

Чудный, искристый день! А что, если по речке с весёлым настроением и прямиком домой? Засветло доберусь, и жена будет рада, что рано пришёл. Ну, это ты уже совсем обленился! Раньше времени заныл, сезон только в разгаре. Ладно, поднимусь по распадку, накрою пару ручьёв и пойду вдоль реки. Может, ночной знакомый ещё раз встретится? Как только начнёт темнеть, спущусь на реку и домой. Со стороны дома вообще торосов нет.

***

От меня до Сашки Коноровского на моторке сто сорок километров. А если от него ещё километров тридцать вверх подняться, то такие рыбные ручьи там есть, что в воду страшно заходить — того и гляди, таймень за ногу схватит. Я бы к нему каждую неделю ездил, но бензина не напасёшься. Хоть бы разок за лето получилось.

Как-то ловили мы с ним тайменей ночью на мыша. Сели чай пить, и разговор зашёл об охоте. Забросал я его вопросами, философию ещё какую-то приплёл, и под конец убойный вопрос в лоб: «Саня, а что такое охота?»

Он долго думал, двигал палочкой угли в костре, а потом ответил: «Охота — это когда ты один».

Другие публикации номера

Параллельные миры

«Отрок» не мог не поговорить с создателями кинокартины «Где ты, Адам?», чтобы попробовать выяснить, почему с таким ажиотажем зрители в Украине встречают фильм о маленьком и далёком афонском монастыре.

Читать полностью »

Другие публикации автора

Зачётка

На лавочке городского парка вдвоём с пятилетней Аксиньей едим мороженое и наблюдаем, как юноши и девушки кружатся на жутком аттракционе для космонавтов. Сеанс верчения закончился,

Читать полностью »

Отпуск

В четыре часа утра она умрёт. Сейчас десять вечера белой ночи. Мы стоим во дворе перед крыльцом дома в довольно высокой траве и прозрачном вечернем

Читать полностью »

Другие публикации рубрики

Суперстар

Люди всегда хотели чудес и знамений. Иногда можно услышать: «ты веришь в чудеса?» или «чудес не бывает». На самом деле нашажизнь полна чудесного, но мы

Читать полностью »

Квадрат Декарта

Человек — существо социальное. Даже людям интровертного, закрытого склада иногда нужно общество. Возникает закономерный вопрос: откуда тогда берётся страх общения с новыми людьми, а особенно

Читать полностью »
Scroll Up