Со святыми упокой

«Отрок» продолжает цикл бесед о таинствах Православной Церкви, и сегодня разговор будет особым. Богослужебное осмысление смерти — тема невесёлая, тем более что погребение (или попросту отпевание) не входит в число общеизвестных семи церковных таинств. Однако в смерти определённо есть тайна, есть явное попечение Божие о каждом идущем «в путь всея земли», есть пространство для действия Божией благодати, следовательно, и разговор о молитвенном осмыслении этой тайны в цикле бесед о таинствах будет уместен. Давайте попробуем углубиться в те смыслы, которые закладывались в заупокойные богослужения творцами этих служб, чтобы прояснить ви́дение, присущее Церкви в разные времена, но теперь несколько утерянное.
Почему поминальные субботы, а не, скажем, четверги?

Заупокойных богослужений в нашей Церкви не так уж мало. Основа этих служб — «Последование мертвенное мирских тел», иначе говоря — последование погребения мирянина. Существуют отдельные чины на погребение священников, монахов, младенцев; находится в разработке чин погребения усопшего диакона. Особняком стоит чин погребения усопшего на Светлой седмице.

Структурно все они напоминают последование утрени. Некоторое сокращение чина погребения превращается в панихиду; радикальное сокращение панихиды, сведение её к нескольким важнейшим текстам — это лития, которая служится в храме сразу после литургии или на кладбище, на могиле усопшего.

Помимо этого несколько раз в году совершаются специальные службы, которые почти наполовину состоят из заупокойных текстов. Это две Вселенские родительские субботы: мясопустная — за девять дней до Великого поста и Троицкая — перед праздником Пятидесятницы; три субботы Великим постом — вторая, третья и четвёртая; Димитриевская родительская суббота — ближайшая к 8 ноября, дню памяти великомученика Димитрия Солунского. Есть также Радоница — поминовение усопших во вторник после Светлой седмицы, и сравнительно
новый поминальный день — 9 мая, когда положено служить панихиду по погибшим воинам.

Здесь можно обратить внимание на две вещи. Во-первых, бóльшая часть поминальных дней — это субботы. Так сложилось не потому, что суббота выходной и людям легче прийти в храм, а оттого, что каждый из дней недели имеет свою смысловую отнесённость в богослужении. Понедельник посвящается ангелам, среда и пятница — Кресту Господню, четверг — апостолам, святителям и особенно святителю Николаю, а суббота — всем святым и усопшим. Эта связка «святые и усопшие» не случайна, и мы ещё вернёмся к этому важному моменту.

Во-вторых, дни поминовения часто следуют за периодом, когда уставом не положена полная литургия, а значит, не совершается евхаристическое приношение об усопших. Например, заупокойные субботы Великим постом как бы компенсируют отсутствие литургического поминовения усопших в будние дни, а Радоница — некая «компенсация» за отсутствие заупокойных литий на Светлой седмице.

Отсюда мы можем сделать важный вывод, что поминовение усопших в первую очередь связано всё же с литургией, и этому литургическому, евхаристическому поминовению Церковь придаёт такое большое значение, что отсутствие «качества» всегда старается компенсировать хотя бы «количеством» — увеличением числа частных заупокойных молитв.

Феномен «вечной памяти»

Что же такого важного усматривается в литургическом поминовении усопших, почему мы это называем не столько «молитвой», сколько поминовением, то есть буквально — воспоминанием? Почему историческими стали последние слова раскаявшегося разбойника: Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! (Лк. 23, 42); почему Христос заповедал совершать Евхаристию в Его воспоминание (1 Кор. 11, 24 и др.); почему всякая заупокойная служба оканчивается троекратным пением «Вечная память»? Что за такой феномен «памяти»?

Когда мы вспоминаем о чём-то, о ком-то, то делаем предмет воспоминания реальным в нашем сознании. Он становится источником эмоций, переживаний, созерцаний, размышлений. От мыслей о пережитом ужасе нас снова бросает в холодный пот, а приятные воспоминания о прошлом улучшают настроение.

Воспоминание как будто делает отсутствующее присутствующим, прошлое — настоящим, уже несуществующее — реальным. Можно воскресить в памяти свой прошлогодний отпуск или Бородинское сражение, о котором читали, а можно вспомнить о дочери, находящейся в соседней комнате, и все эти воспоминания будут приобщать нас к тому, о чём, о ком вспоминаем, а расстояние во времени или пространстве станет несущественным.

Поэтому воспоминание — удобный образ приобщения к некой невидимой реальности, актуализация чего-то очень важного, бывшего
в прошлом, но имеющего значение в настоящем и будущем, сопричастность и «отнесённость» нас к чему-то или кому-то. Перед тем как освятить евхаристические Дары, мы воспоминаем о Тайной Вечери, в таинственную реальность которой входим; освящая воды в праздник Богоявления, вспоминаем о том, как Христос когда-то вошёл в них и навсегда освятил; обручая жениха и невесту кольцами, вспоминаем роль перстней в Священном Писании и тем самым придаём этим кольцам смысл.

Ассоциирование себя со священной реальностью — основа всех таинств. И разбойник на кресте в ужасных муках просит помянуть его в Царстве Христовом, будучи уверен перед лицом смерти, что этим воспоминанием он будет жив.

«Святые» и «Усопшие» — слова-синонимы

Древняя Церковь жила убеждением, что умершие во Христе и воскреснут с Ним. Следовательно, никакие загробные кары не грозят сынам Царства, ушедшим к своему Отцу, домой. Об этом так ярко прямым текстом пишет апостол Павел в первом послании к Солунянам (См. 1 Сол. 4, 13–17), однако последующие времена «затолковали» этот отрывок и «зачитали» его до дыр на каждой заупокойной службе так, что мы уже не в состоянии расслышать его буквальный, радостный смысл.

Залог вечной жизни — пребывание (неважно где) со Христом, Который Сам и есть источник жизни. Так просто! И больше ничего не надо.
А чтобы воскреснуть со Христом, надо прежде умереть с Ним. А образ умирания со Христом (как мы подробно исследовали ранее в материале о таинстве Крещения) — это погружение в крещальные воды. А Евхаристия — это приобщение земной Церкви к небесной.

Именно поэтому наиболее распространённые сюжеты древнейших христианских катакомбных (кладбищенских, по сути) фресок — крещальные и евхаристические образы. И идей заботы о загробной участи умерших и избавлении их от мучений там совсем нет. Ранняя Церковь как будто совсем не переживала об этом. Именно поэтому «святые» и «усопшие» — это слова-синонимы и память их совершается в один и тот же день — день покоя, субботу.

В подлинной христианской мысли не было нездорового любопытства относительно того, как устроен «тот» мир и что происходит с душой
человека после смерти. Было абсолютно очевидно, что усопшие во Христе — с Ним, и если мы хотим быть вместе с ними, нам не нужно менять что-то «там» и пытаться на Бога (!) как-то повлиять (!!) своими молитвами, а всего-то нужно самим быть со Христом. А это вполне реальная и вполне земная задача, реализуемая через Крещение, Евхаристию и исполнение евангельских заповедей. И единственное, чего можно желать тем, кто отпал от сообщества своих Богу (Еф. 2, 19), — снова стать согражданами святым.

Потому и занимает центральное место в заупокойных молитвах текст кондака: «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих…». Потому
и поминаем усопших на литургии, изымая частички от просфор в их память: частичка хлеба в память усопшего кладётся на одно блюдо
с Агнцем — хлебом, приготовленным в Его, Христа, воспоминание, а затем погружается в Его, Христа, Кровь. И более не отличить этого хлеба от Тела и Крови Христовых. Один хлеб, одна чаша, одно Тело, одна Кровь, одна Церковь, в которой все живы.

Смерти больше нет

Так было в ранней Церкви, для которой быть в Церкви значило быть со Христом и жить по Его заповедям.

Однако история вносит свои коррективы. Со временем, а особенно начиная с IV века, когда христианство стало государственной религией Римской империи, уже не все христиане так горят Христом, не все так строго следуют заповедям. Стремление к высокой жизни приводит к появлению монашества, а культура постоянного самоконтроля и замечания за собой многих и многих грехов порождает вопросы: «А насколько я сейчас во Христе?», «Насколько во Христе был ушедший брат мой?», «Что скажет мне Христос, если этой ночью я, грешный, предстану перед Ним?». И торжествующие нотки древних заупокойных служб постепенно становятся всё более тревожными, а напевы — не такими радостными. Приходит понимание, что здесь, в земной жизни и истории, идея воскресения из мёртвых не так актуальна, как идея воздаяния, и древний пласт заупокойных текстов о Христе существенно дополняется взыванием к Нему о прощении грехов и размещении усопшего «в месте светлом, в месте блаженном, в месте отрадном, откуда отошли мука, скорбь и стенание» (здесь и далее перевод богослужебных текстов архим. Амвросия (Тимрот)).

Но давайте по порядку. Когда в Церкви возникла необходимость в особом заупокойном богослужении, которое выражало бы отношение
христианства к смерти, отображало то новое, что христианство принесло в мир, для него требовался «анамнезис» — центральное событие, наполняющее смыслом весь чин. И это событие — Великая Суббота.

Представим себя христианином доконстантиновской эпохи, жителем какой-нибудь Кесарии Палестинской или Гелиополиса и подумаем. Чего мы хотим для усопшего? Чтобы он был жив. Как он будет жив, как встанет из мёртвых? Только вместе со Христом, Который от мёртвых восстал. Воскресение Христа — это надежда и залог воскресения всех умерших во Христе, потому что Христос стал человеком, и жил на земле, и был распят, и умер, и воскрес.

Но прежде Он был погребён, тело Его омыли, обернули плащаницей и положили в пещере. И вот, в храме или в своём доме, в гробу, на кровати или на столе лежит омытый, облачённый в нарядные одежды усопший. И Церковь свидетельствует, что он воскреснет из мёртвых, как воскрес Христос, войдёт в Христово Воскресение, потому что он — во Христе. В Крещении он уже умирал со Христом, подобно Христу входил в воды Иордана, совлекался ветхого человека, облекался в нового; в таинстве Евхаристии входил в Сионскую горницу и был участником Тайной вечери. Он был частью Церкви — Тела Христова. Его тело — тело Христа. И вот теперь его тело лежит перед нами, как лежал Царь мира, найдя после тяжкого земного пути место упокоения. И Церковь вместе с усопшим входит в пространство Великой Субботы.

В знак этого поются над усопшим те же древние псаломские слова, которые воспевает Церковь в канун Святой Пасхи Царю славы, Жизни, лежащей во гробе: Блаженны, чей путь непорочен, кто соблюдает закон Господень. Блаженны, кто хранит повеления Его, кто всем сердцем ищет Его. <…> Благословен Ты, Господи! Научи меня законам Твоим <…> Отойдите от меня, злодеи, я храню заповеди Бога моего. <…> Да живёт душа моя и славит Тебя. И законы Твои пусть поддержат меня. Я заблудился, как потерянная овца: найди меня, раба Твоего, ибо заповедей Твоих я не забыл (Пс. 118 в переводе Российского библейского общества).

Это псалом 118, самый длинный псалом в Псалтири, заслуживающий отдельного длинного разговора. Однако сейчас для нас важно то, что этот псалом издревле был частью праздничного воскресного богослужения. Теперь так не поступают, но в богослужебном уставе предписано в определённые периоды года петь его на воскресной утрени перед чтением Евангелия — то есть в самый торжественный её момент. А всё потому, что в лирическом герое этой оды, любящем закон и ищущим Божией правды, Церковь увидела Христа, Который на деле весь закон исполнил, и на Котором этот закон исполнился. Этот же псалом с особыми стихами — похвалами — посвящёнными уже непосредственно Христу, поётся на утрени Великой Субботы и является принадлежностью ещё и субботнего, следовательно, и заупокойного богослужения. И во время погребения он поётся над телом усопшего, актуализируя всё сказанное выше, приобщая всех присутствующих к реальности Великой Субботы и ожиданию Воскресения.

Это то новое, что пришло в мир с христианством: смерть отныне не царит на земле, она побеждена Христом, её больше нет. И умерших больше нет, «Воскрес Христос, и никто не мёртв во гробе!» — восклицает Златоуст. И вместо мёртвых у нас теперь лишь усопшие.

Надгробное не рыдание, но — хвала богу

Форма погребального обряда остаётся похожей у всех народов: умершего омывают, кладут в лучшем месте, говорят над ним (или ему, или при нём, или даже «о» нём, как это принято на гражданских панихидах и светских поминках) какие-то хорошие слова, прощаются с ним, и это, в общем-то, тягостно, потому что загробный мир в большинстве культур — что-то серое, мутное, неизвестное, непонятное, зачастую мучительное, где уже нет радости, и это навсегда.

Христианство наполнило этот обряд совершенно новым смыслом, преобразило его, сделало, как ни странно, радостным, относя происходящее к событиям сáмого радостного праздника — Пасхи.Квинтэссенцией этого преображения можно считать окончание одного из популярных заупокойных текстов — икоса: «Сам един еси безсмертный, сотворивый и создавый человека: земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еси, <…> аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: Аллилуия».

Во многом мы очень язычески относимся к смерти и слова «надгробное рыдание творяще песнь: Аллилуиа» склонны понимать так, что «Аллилуиа» — это и есть надгробное рыдание, и мы все рыдаем и навсегда уходим в землю, от которой взяты. Но во всей Псалтири, во всём Ветхом Завете «Аллилуиа» — это хвалебная, радостная песнь Богу, а не рыдание! И текст этот значит прямо противоположное: «Ты Сам — один бессмертный, сотворивший и создавший человека: мы же, смертные, из земли были созданы, и в ту же землю пойдём, как повелел Ты, создав меня и сказав мне: “Ты земля, и в землю отойдёшь”, куда все мы, смертные, пойдём, надгробное рыдание претворяя
в песнь “Аллилуиа!”».

Таким образом, надгробное рыдание превращается в проповедь и хвалебную песнь. И печальное схождение в землю — не крах земных надежд, а христианский образ зерна, восходящий к евангельским строкам: Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода (Ин. 12, 24). И погребение христианина — не «утилизация отработанного материала», а посев зерна, которое прорастёт. Мы уходим в землю не затем, чтобы сгнить, а чтобы воскреснуть.

Трудно предаваться таким мыслям, стоя над гробом умершего, видя плачущих его близких или самому перенеся тяжёлую потерю. Поэтому психологически понятно, почему псалом 118-й («Непорочны»), который несёт в себе радостный и вместе с тем очень сложный идейный пласт, вытеснился не только из панихиды, но и из самого погребения. В Требнике в последовании погребения ещё остаётся отсылка к тому, что надобно петь этот псалом с припевом «Аллилуиа», и приводятся первые слова трёх стихов этого псалма, однако на практике в лучшем случае поют только первые слова. Лишь так называемые «Тропари по Непорочнах» поются неукоснительно и в этом «богослужении смерти» служат просто воспоминанием о той победной песни, которая делала христианское погребение богослужением вечной жизни.

Более поздняя, византийская гимнография носит уже совершенно земной характер. Она наполнена тревогой, страхом, скорбью и поэтому психологически ближе к языческому восприятию смерти: «Какая разлука, о братия! Какое сетование, какой плач в настоящий час! Придите же, целуйте бывшего незадолго с нами: ибо он могиле предаётся, камнем покрывается, во тьму вселяется, с мёртвыми погребается. Все родственники и друзья! Теперь мы разлучаемся. Да упокоит его Господь, помолимся!».

Такая перемена акцентов свидетельствует о том, что богослужение вообще — это не застывшие средневековые тексты. Во все времена оно живёт и развивается, проникает в культуру, как закваска в тесто, и преображает её. И в заупокойных текстах очень важно разглядеть то, что сейчас почти забыто: обращение внимания ко Христу, как к единственной Надежде, Уверенности, Упованию, Воскресению, Истине и Жизни.

Друзі! Ми вирішили не здаватися)

Внаслідок війни в Україні «ОТРОК.ua» у друкованому вигляді поки що призупиняє свій вихід, однак ми започаткували новий незалежний журналістський проєкт #ДавайтеОбсуждать.
Цікаві гості, гострі запитання, ексклюзивні тексти: ви вже можете читати ці матеріали у спеціальному розділі на нашому сайті.
І ми виходитимемо й надалі — якщо ви нас підтримаєте!

Картка Приватбанка: 5168 7520 0354 6804 (Комінко Ю.М.)

Також ви можете купити журнал або допомогти донатами.

Разом переможемо!

Другие публикации рубрики

Умеешь ли ты любить?

Во всём мире сейчас отмечается рост количества детей с расстройством аутистического спектра (РАС). Учёные говорят даже о пандемии (всемирной эпидемии) аутизма и называют страшные цифры

Читать полностью »

Другие публикации автора

Другие публикации номера

Вечная любовь

Памяти Мишеля Леграна 26 января 2019 года ушёл из жизни выдающийся композитор, дирижёр, аранжировщик, пианист, актёр Мишель Легран, написавший около 800 мелодий к почти 250

Читать полностью »