Есть место на земле, где Пресвятая Богородица возделывает Свой сад. Он не только в образах древних храмов и ликов, столетиями внемлющих молитвам. Он не только в виноградниках и оливковых рощах, привитых и взращенных в горах. Он — сад Её — прежде всего в самих подвижниках, трудящихся в огородиках своих душ ради принесения Богу плодов христианской жизни. И рассада афонского сада разошлась и продолжает распространяться по всей планете.
Оттуда, со Святой Горы, по благословению старца вернулся в Киев монах Антоний, ставший первым Киево-Печерским преподобным. Оттуда же пришёл в Молдавию Паисий Нямецкий, давший импульс возрождению оптинского, а позже и глинского старчества. Оттуда же, уже в XX веке, прибыл на Североамериканский континент преподобный Ефрем Филофейский, основавший 19 обителей в США и Канаде.
Может, и мне туда надо?
Моё заочное знакомство с Афоном началось ещё где-то в детстве. Может, из «Житий святых», которые нам с братьями читали перед сном папа и мама, может, из богослужебных песнопений и текстов, звучавших с клироса Ильинского храма посёлка Высокий, а быть может, и из «Добротолюбия», которое мы с отцом привезли в начале 90-х из Троице-Сергиевой Лавры, мне было известно об этом особом месте подвижничества.
Особая стратегия
Уже позже состоялось моё знакомство также с певческой и уставной традициями Афона — благодаря Игорю Сахно, архимандриту Симеону (Гагатику) и Ахтырскому монастырю в честь Пресвятой Троицы. Неоднократно я бывал там на бдениях преподобным Пахомию Великому, Максиму Исповеднику, Симеону Новому Богослову, Пресвятой Богородице ради Её иконы «Достойно есть» — единственной святыни, вернувшейся в монастырь во время его нынешнего возрождения. Подпись этой иконы, кстати, гласит, что она на Святой Горе Афон написана для Ахтырского монастыря и датируется концом XIX века.
Заочное погружение в святогорскую традицию углубилось через книги «Одна ночь в пустыне Святой Горы» митрополита Иерофея (Влахоса), «Моя жизнь со старцем Иосифом» Ефрема Филофейского, переведённое архимандритом Симеоном (Гагатиком) собрание сочинений старца Иосифа Исихаста. И наконец, очень своевременным и необходимым для меня стал фильм протодиакона Александра Плиски и Александра Запорощенко «Где ты, Адам?». Живое слово архимандрита Григория (Зумиса), переданное кинематографическими средствами, стало окончательным свидетельством того, что труд и красота духовной жизни, которые через книги отозвались в моём сердце, продолжают там, на Афоне, жить и процветать.
Я же продолжаю грешить. То слабое сопротивление, которое иногда пытаюсь противопоставить подступающим ко мне любимым греховным страстям, и борьбой-то не назовёшь. А тут, недалеко совсем, — в книгах, в фильме, на Афоне, — абсолютно другая, красивая и чистая жизнь! Как стать ей причастным? У кого научиться этому Христову покою? Конечно, можно и нужно искать источник в храме, богослужении, домашней молитве. Но ведь Богородицын сад тоже не просто так, а для кого-то существует. Может быть, и мне туда надо?
В декабре 2020-го меня спросили, есть ли желание побывать на Афоне, поеду ли, если представится возможность. Конечно, хочу и поеду! И благодаря Богу нашему в ноябре 2021-го поездка состоялась.
Афон. Первая встреча
Утром 19 ноября паром «Аксион эстин» отчалил от Уранополиса. У нас впереди — около двух часов пути по морю к пристани Хиландара, где мы намеревались провести первые афонские сутки. Можно добраться быстрее, можно на катере плыть, но спешка здесь не нужна.
Древняя городская башня пристани оставалась всё дальше. По правому борту далеко в тумане синела земля полуострова Ситония, по левому начинались афонские горы и леса с изредка встречающимися строениями.
Владыка, возглавлявший нашу небольшую группу, делился с нами историями, связанными с местностями, монастырями и разными людьми. Он между прочим обратил наше внимание на одного монаха, стоявшего неподалёку на палубе и с кем-то беседовавшего. Монах этот состоит в числе братии монастыря Дохиар и в наше время ведёт отшельнический образ жизни. Тогда мы ещё не знали, что несколько дней спустя побываем в его келлии.
Дать место действовать Богу
Паром причалил, и мы ступили на святогорскую землю. Молитва моя была о том, чтобы Господь дал возможность напитаться духом, приобщиться опыту подвижничества, издревле преемственно передающегося от старца к послушнику, закреплённого в уставе жизни и богослужения. Переполняло ощущение полноты бытия.
Небольшой автобус доставил нас в Хиландар, расположившийся в одной из прекрасных внутренних долин полуострова. Эта обитель, основанная ещё в конце XII века святителем Саввой Сербским, пережив разные времена, продолжает своё предстояние Богу.
Крепость стен и ворот, трёхслойность башни, свидетельствующая о разных исторических эпохах, древняя чудотворная виноградная лоза, произрастающая из гробницы преподобного Симеона Мироточивого, прекрасный благоустроенный двор с двумя высоченными кипарисами и древним кафоликоном (главным храмом монастыря) слагают в душе первое глубокое впечатление об Афоне.
Богослужение совершается здесь на понятном нам церковнославянском языке, разве что ударения во многих словах ставятся по-другому. Это помогает вникнуть в особенности святогорского богослужебного порядка. Всё просто совершается в положенное время: вечерня — вечером, в 16.00, сразу после этого — трапеза. После трапезы без всякого захода в кельи — малое повечерие. Ночью в 2.00 — полунощница, утреня, часы и литургия. Канон со всеми тропарями и стихиры не могут читаться, но всегда поются — иногда хором, иногда сольно. И текст обретает интонацию и соответствующую выверенную эмоциональность, которая и была заложена в него при сочинении.
Из Хиландара на следующий день мы направлялись в Дохиар, но не напрямую, а с заходом в Свято-Пантелеимонов монастырь. Было решено выгрузить с парома тяжёлые вещи на пристани Дохиара, дойти морем до Пантелеимонова, чтобы поклониться там святыням, и вернуться в Дохиар пешком.
Попрощавшись с гостеприимным Хиландаром, мы прибыли на пристань. Парома ещё не было видно, но сказать, что мы его ожидали, было бы неправильно. Скорее, это походило на пребывание меж морем и подножием относительно ещё невысоких здесь афонских гор, предстояние пред Богом в тишине, дополненной негромкими звуками морского прибоя. Думалось, что можно никуда и не плыть, а просто быть здесь. Такое оно, афонское время, если только не разгонять его своей же внутренней суетой.
Прибыл паром, и мы двинулись дальше. Оставив, как и планировали, вещи в Дохиаре, мы через некоторое время сошли на берег у Пантелеимоновой обители. Архитектура не оставляет никаких сомнений о духовно-культурных истоках монастыря: шатровая колокольня и маковки церквей свидетельствуют о наших предках, совершавших здесь в своё время свой подвиг жизни пред Богом.
Быть человеком Божиим
Однажды мне посчастливилось через книгу приобщиться к этой обители. Тогда я приехал на один день в Ахтырский монастырь и спросил отца Симеона, какое он мне даст послушание. Поскорбев о столь малом времени, игумен дал мне солидного размера книгу «Великая стража» иеромонаха Иоакима (Сабельникова) и посоветовал читать раздел «Собственноручные келейные записки».
Помню, тогда это стало для меня духовным укреплением. Перечитал сейчас фрагменты записок и духовное завещание иеросхимонаха Иеронима, духовника Пантелеимонова монастыря, и понял, что после даже такого недолгого моего пребывания на Афоне многое стало понятнее и глубже. Надо будет прочитать более внимательно.
В монастыре произошла интересная встреча. Даже не столько с нашим новым харьковским градоначальником Игорем Александровичем, прибывшим на святое место помолиться, сколько наша общая встреча, в костнице, с останками схимонаха Пахомия, который преставился почти 125 лет назад, был экономом монастыря, а происходил из Харьковской губернии. В группе нашего мэра был мальчик, которому сказали обязательно полностью прочитать написанное на стене храма-костницы стихотворение. Вот его фрагмент:
Немного лет тому назад, как жили те земные гости,
И вот они ушли в свой град, оставив нам лишь эти кости.
Не в силах были и они владеть собой в иную пору,
И между ними, как людьми, бывали ссоры из-за сору.
Теперь, довольные судьбой, лежат, друг другу не мешая:
Они не спорят меж собой, своя ли полка иль чужая…
Пеший путь в Дохиар продлился около двух часов. Дорога, довольно приятная, проходит в виду моря, хотя нам с непривычки её спуски и особенно подъёмы давались не так-то просто. Но виды открывались непревзойдённые.
Сделав необходимые фото и селфи по ходу, мы приблизились к обители. От первого же прилегающего к ней строения, увидев нас, отделяется седовласый монах в выцветшем подряснике, бежит и, совершив метание (короткий земной поклон), просит благословения у владыки. Тот смиренно благословляет. Кто обладает здесь большим смирением — видит Бог. Мы вступаем во врата Дохиара.
Центр жизни Афона — богослужение. Когда же в одной из обителей совершается панигир, то есть торжественное всенощное бдение престольному празднику, почитаемому святому или событию обители, — это сложно описать. Самое верное слово сказано было когда-то послами благоверного князя Владимира — об их недоумении, где они оказались: на земле или на небе.
Мы тоже приехали на панигир Архангелам, в честь которых освящён главный храм Дохиарской обители. Паломников было в разы меньше обычного из-за карантинных ограничений. Однако приехавшие протопсалты, певцы и, что особенно трогательно, дети образовали отдельный хор, расположившийся в северном крыле собора.
Двухорное антифонное пение звучало мощно, величественно и торжественно. Древние, наверное, исконные афонские мелодии увлекали в некое ритмичное душевное движение, которое переживалось как внутреннее действенное предстояние перед Богом. Греческий текст создавал впечатление особой онтологической углублённости — все известные богослужебные смыслы облекались в слова, встречавшиеся мне раньше чаще в разных научных сферах. А здесь через них — богослужение! Торжество усиливалось раскачиванием паникадила и многочисленных лампад. Пространство храма становилось освящённым космосом, где всякое дыхание и всё творение служит своему Творцу.
Восхищало участие детей во взрослом мужском пении. Мальчишки и подростки чистыми и звонкими голосами пели по невмам за своими отцами сложнейшие мелодии. Очень живо ощущалась школа преемственности традиции через детское участие в богослужении. Она существует и у нас, хоть и в другом пении.
Дети, выросшие в храме, и особенно на клиросе, но не в страхе и скуке, а в любви и благоговении, заботливо передают традицию богослужебной красоты следующим поколениям.
Показатель моей «неподвижности»
На Афоне необходимо не только помолиться в храмах и приложиться к святыням, но и пообщаться с теми, кто годами там подвизается. В нашей поездке были встречи, впечатления от которых хотелось бы сохранить как духовный ориентир на всю жизнь. Тем более что в каждой из них я получил ответы на свои наболевшие вопросы.
На берегу океана
Расскажу о знакомстве с игуменом Дохиара иеромонахом Амфилохием, гимнографом Зографской обители иеромонахом Афанасием и одним афонским отшельником.
Мои внутренние вопросы проистекали из тех дел, которыми я главным образом живу: молитва, пастырство и музыка. Ответы я получил отчасти через богослужения, на которых удалось побывать, но больше через общение с подвижниками. Поверьте, говорю «подвижники» не для красного словца. Нет у меня и повода превозноситься тем, что эти встречи со мной произошли. Совсем наоборот. Это больше показатель моей «неподвижности» и призыв хоть к малому следованию.
Отец Амфилохий рассказал, как ещё в юношестве последовал за старцем Григорием, как в 1980 году они прибыли в Дохиар и начали устроение обители. Всё вроде бы красиво и по-житийному. Но как наладить отношения с теми, кто маленькими разрозненными общинами уже годами жил в отдельных уголках обители? С теми, кто мог законно претендовать на роль афонских старцев и диктовать свой устав жизни? Где эти критерии истинного монашеского общежительного бытия и верного отцовского окормления?
На вопрос о пастырских принципах Геронды Григория его достойный преемник совершенно уверенно и спокойно сказал, что главным было — водительство Духом Святым. А мне хотелось бы стратегию узнать, как, какими путями надо помогать идти чаду духовному, чтобы достичь Небесного Отечества? Нет, отец Григорий с каждым решал его текущие духовные вопросы. Не у нас на уме, не в наших руках стратегия. Это — дело Божие. А то, что сейчас болит в человеческой душе, — вот это надо лечить. То, к чему стремится человек, — это надо выправить.
Тех же, кто вопрошал об умной молитве и её плодах, старец заботливо и смело испытывал в подверженности распространённым и влиятельным человеческим страстям, ведь о глубинных духовных вещах общаться можно только после их преодоления.
Песнописец и песнопевец болгарского монастыря Зограф иеромонах Атанасий (он так и в письмах подписывается; по возвращении домой я отправлял ему ноты нашей детской литургии) стал для меня живым свидетелем и продолжателем православной гимнографической традиции. Находясь на особенно обострённой современными церковными реалиями грани греческого и славянского пения, он с такой болью отозвался в беседе на слова одного из участников нашей группы «верую во Едину, Святую, Соборную, Апостольскую Церковь»: «Верую, стараюсь, верую!»
За гостеприимным и незамысловатым чаепитием, отвечая на моё высказывание о том, как же сложно нам принимать византийский распев в его восточном характере мелодики и ладов греческого осмогласия, подвижник поделился с нами своими мыслями.
Например, рассказал о составленных им службах и своих греко-славянских переводах, в которых он придерживался ритмической стихотворной структуры греческих первоисточников. Цель таких непростых переводов — возможность их распева на греческие подобны, их универсальность для славянского Афона и стран, продолжающих богослужение на церковнославянском языке в византийской певческой традиции. В лавке Зографа я приобрёл единственную книгу — «Псалтикийни треби» — для начала введения в практику богослужения.
«И приемлет душа его веселие неизреченно»
Самая для меня значительная и продолжительная афонская встреча произошла в одной из келлий Дохиара (наподобие наших скитов: удалённые места жительства, очень малочисленные по братии и особые по уставу). Мы прибыли туда, когда уже смеркалось, и вошли в небольшое двухэтажное здание. На нижнем этаже расположены в основном хозяйственные помещения. Главным местом верхнего этажа является храм в честь Пресвятой Троицы.
Меня очень интересовал устав жизни монаха-келлиота. Обитающий там отшельник в ответ на расспросы поведал о своём жизненном распорядке.
После заката солнца он начинает своё молитвенное бдение, которое продолжается до восхода. До трёх часов дня он ничего не вкушает, потом же в будние дни — пища без масла, с маслом только в субботу и воскресенье. Несколько дней в неделю он проводит в исихастирии — месте подвижничества в горах с ещё более суровыми условиями жизни. Завершил он свой рассказ предложением побыть у него хоть пару дней, чтобы ближе узнать устав отшельнической жизни.
Келья отшельника на Афоне. Фоторепортаж
Моё сердце загорелось желанием остаться. Кажется, это именно то, что мне здесь больше всего было нужно, то, чего я искал на Афоне! Ведь главное духовное оружие христианина — молитва. А здесь тебе предлагают помощь и свой опыт — да ещё человек, который годами этим живёт. Но хватит ли сил? Хватит ли моих познаний в английском языке для взаимопонимания? Да и не из гордыни ли я претендую на причастность к такому опыту?
Уже совсем стемнело, мы вышли и двинулись к машине. «Мне нужно остаться здесь», — всё твёрже звучало у меня в уме и сердце. Спросил об этом владыку — он благословил, и я остался на одну ночь молитвенного бдения. Спутники мои уехали, и мы с отшельником оказались в полной темноте. Не спеша я последовал за ним обратно в келлию.
Он попросил меня подождать в маленькой кухоньке, пока он завершит свои дела после отъезда нашей группы. Наступила тишина. Тихо потрескивали дрова в железной печи. С желанием настроиться я открыл церковнославянское «Добротолюбие» в телефоне.
«Благодати же знамения суть сия: пришед Дух Святый, собирает ум, внимателен и смирен сей содевая, память смерти, и грехов своих, и вечнаго мучения имети внегда творит, душу благоумиленну и плачущу, и очи его кротости и слез исполняет… И тогда ум восхищается божественным оным светом, и просвещается просвещением божественного разума, и сердце тихообразно бывает, точащее божественнаго Духа плоды: радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, и вся содержащее христоподражательное божественное смирение: и приемлет душа его веселие неизреченно[1]».
Монах вернулся. Я поделился с ним тем, что читал. Он сказал, что на бдениях он немало времени уделяет духовному чтению и что этот фрагмент — один из любимых.
Затем он стал говорить о молитве, о том, что живущий в миру человек имеет вокруг себя много к ней побуждений. «Идёшь, едешь мимо больницы — подумай, как непросто находящимся там и больным, и врачам, и помолись от сердца Господу об укреплении их. Видишь школу или институт — тут также есть о ком и о чём помолиться. И так везде. Сейчас же перед бдением надо собрать мысли внутри себя так, чтобы они не были разбросаны по различным вещам и местам этого мира. Чтобы ты весь был собран пред Господом. Во время бдения ты можешь делать что желаешь: читать каноны и акафисты, делать земные поклоны с молитвой, молиться внутренней молитвой с главной целью — пребывать в присутствии Божием[2]».
Параллельные миры
Мы здесь же, на кухоньке, начали неспешно читать малое повечерие. Он читал наизусть по-гречески, я читал по-славянски из маленького часослова, который он нашёл среди своих книг. Завершив повечерие без канонов, мы пошли в храм. Отшельник шёл почти торжественно. Он пел византийские песнопения ирмологическим распевом. Приложившись с земными поклонами к иконам в преддверии храма, он вынес из одной комнаты ковчежец с частицей мощей преподобного Филофея (Зервакоса), после чего с пением мы вошли в маленький храм Пресвятой Троицы.
После поочерёдного пения-чтения молебного канона Богородице и некоторого количества земных поклонов монах посоветовал просить Пресвятую Владычицу, Игумению Святой Горы Афон, обо всём, что душе желается. Наверное, около получаса или больше прошло в полной тишине.
Богородица знает, о чём молился подвижник, я же, представ душой перед Владычицей, просил о помощи мне в преодолении своих грехов и немощей, о помощи каждому из моих родных и близких, крестников, друзей, духовных чад, знакомых, всех вместе и всех, кого успел вспомнить по отдельности. Это время было наполнено ощущением полноты бытия, любви к каждому человеку, веры и надежды на помощь Пресвятой Богородицы.
После чтения 17-й кафизмы мы совершали поклоны Пресвятой Троице. И также было время для внутренней молитвы, которую отшельник предложил начинать не с просьб, а со славословия и благодарения за бытие, за сотворённое прекрасное мироздание, за все благодеяния, явленные как человечеству, так и в моей конкретной жизни. Это было время особого пребывания пред нашим Триипостасным Создателем.
За полунощницей последовала утреня, построенная таким же образом: часословное последование с канонами, земными поклонами, личной внутренней молитвой. Здесь подвижник сказал, что он сейчас будет делать 300 метаний с молитвой Иисусовой, а мне можно сделать сколько сил хватит. Меня ненадолго хватило, он же, завершив свою трёхсотницу, дышал совершенно спокойно, как будто не поклоны делал, а отдыхал.
В течение бдения было видно, что его, склонившегося в земном поклоне, на время одолевал сон, но он поднимался и продолжал молитву дальше. Я же стал уже конкретно засыпать. Отшельник предложил мне завершить своё бдение и пойти отдыхать. Было около 5.30 утра. Я согласился. Он же сказал, что будет продолжать утреню, читать Евангелие.
Утром, провожая меня к условленному заранее месту встречи с нашей группой, подвижник рассказывал о приездах к Старцу Григорию нашего Блаженнейшего Митрополита Онуфрия. Будучи келейником Геронды, он стал свидетелем того, как однажды владыка Онуфрий, ещё до своего избрания Предстоятелем, поделился со Старцем переживаниями по поводу того, что его хотят избрать главой Украинской Православной Церкви. На что Старец уверенно сказал: «Ты будешь!», и после этого не было ночи, в которую Геронда Григорий не совершил бы о нём молитву.
Узнав, что я занимаюсь в Церкви молодёжью, отшельник заботливо спрашивал, есть ли среди молодых людей желающие вести монашеский образ жизни. Ведь это показатель духовного здоровья церковного общества. Я показал ему наше семинарское бдение. Это его очень порадовало.
Автобус подъехал. Мы распрощались. Его слова «you always can feel my place as your home» продолжают и по сей день звучать в моей душе призывом к молитве…
…Через три дня мы отправились домой. За это время было ещё немало глубоких впечатлений, обо всём невозможно рассказать. Благодарю Бога, Пресвятую Богородицу, архангелов и святых Его за явленный такой живой образ современного христианского подвижничества. Пока я никак в этом не преуспел, но знаю, что афонское богослужение продолжается, и в нём теперь звучит молитва и о моей пастве, и обо мне, несмотря на мои грехи. И что не оставит нас Господь.
[1] Добротолюбие, часть 1, «Из жития преподобного Максима». Мобильное приложение «Библиотека ЦС»
[2] Здесь и дальше мысли подвижника изложены не дословно, но так, как они впечатались в моей памяти.
