Что труднее: любить самому или быть любимым? А чего бы вам хотелось больше?
Изначально мы планировали назвать этот текст «Послесловием к Данте». Потому что четыре напечатанных в «Отроке» пронзительных текста о «Божественной комедии» в год 700-летия со дня её написания оставили без ответа один очень важный вопрос. Но теперь видим, что это не послесловие, а самое что ни есть вступление, начало — нового мышления, иного восприятия мира, бесстрашного движения вперёд.
Что заставляет нас бежать от любви, почему легче видеть во всех предателей и прятаться от жизни в воображаемые, вымышленные миры — смотрим правде в глаза и выходим навстречу парализующим вопросам вместе с опытным проводником.
Бог добивается нашего сердца каждый день
Исходный пункт, из которого мы отправляемся, — это благая весть, принесённая христианством, и она о том, что ты любим. Но знать это и жить этим — разные вещи. Оказывается, это не просто знание. Не так, что один раз узнал и навсегда. Это определённое искусство — быть любимым. Бог как бы сообщает нам эту весть — и не только в церкви на службах или на занятиях по катехизису. Он добивается нашего сердца каждый день. И всё, что Он с нами делает, Он начинает с утверждения: ты — любим!
Вопросы о Данте. Ч. I «Верить или не верить?»
Для современного человека такое знание становится настоящей революцией. В его сердце сразу же возникает целый ряд вопросов и возражений. Итальянец Сильвио Каттарина, который много лет в Италии помогает молодым людям преодолевать алкоголизм и наркозависимость, говорит, что самое главное, против чего ребята бунтуют в реабилитационных центрах, — это против утверждения, что они любимы. Они делают буквально всё, чтобы эту данность разрушить. Потому что это не только радостное знание, но и тяжёлое.
В этой точке действительно много лжи. Тебе говорят, что любят безусловно, а потом оказывается, что определённые условия всё же есть. Тогда и начинается испытание границ и попытка установить, где пределы этой якобы безусловной любви, а где появляется условность. Человек может вести себя как сумасшедший просто — жестоко, невыносимо, проверяя на прочность того, кто говорит ему «ты безусловно любим». Такую проверку очень сложно выдержать, это под силу разве что только святым.
Но христианство — это настоящая школа любви. Довольно странная школа, которая начинает не с готовых инструкций «как любить», а в первую очередь помогает открыть человеку, что он — любим. Без этого открытия ответить на вопрос «как любить?» невозможно.
«Хорошо, если Бог любит нас и добивается нашего сердца каждый день, почему мы этого не видим, не чувствуем?» — тут же возникают вопросы. Потому что это никогда не может быть интеллектуальным открытием или просто знанием. Требуются определённые усилия, практика, школа — или искусство: быть любимым.
В чём, собственно, отличие науки от искусства? Мы привыкли, что нас везде всему научают, мы буквально окружены науками. По выражению Пушкина, даже любовь — «наука страсти нежной». Но быть любимым — именно искусство, а не наука. Почему?
Невозможно представить знание, которое ты усвоишь и откроешь тем самым, что ты любим. Многие говорят: «Всё настолько интимно, это просто тайна — отношения Бога и человека. На самом деле кто-то любим, а кто-то нет. Кто-то чувствует Божью любовь и для него это легко, как воздух, потому что у него благодать, а для кого-то ощущение нелюбимости — крест всей жизни. И что ему тогда делать?»
Действительно, научить любви невозможно. Поэтому мы и говорим об искусстве — в смысле передачи мастерства. Когда в консерватории или при обучении живописи мы отправляемся в класс мастера и получаем от него не инструкции, как делать то или иное, а становимся рядом и работаем вместе с ним. Многие вещи, которые нельзя облечь в слова, мы усваиваем, следуя за мастером. И только идя за ним, мы сами постепенно становимся искусными.
Звучит немного странно, особенно в наше время, когда везде спорят, нужно ли быть эгоцентриком — или не нужно быть эгоцентриком, стоит ли столько внимания обращать на себя — или ни в коем случае нельзя заниматься собой, но, наоборот, собой всегда жертвовать. Как будто мораль растянута между двумя полюсами: живи себе и наслаждайся — либо забудь о себе и служи каким-то высоким целям.
В этом смысле искусство быть любимым звучит как сильный, вызывающий парадокс. С одной стороны, я должен заниматься собой. Однако, не будучи искусен в этом, я пропаду в эгоцентризме и нарциссизме, я погибну. Если же буду заниматься собой искусно, то открою, что я — любим, и Тот, Кто меня любит, призывает меня к определённой жизни, в которой я, наконец, тоже смогу любить.
Таким образом, если мы говорим об искусстве и приходим к тому, что это искусство следования, надо разобраться, как это следование устроено. Кто эти мастера? Что это за люди в нашей жизни, идя за которыми, мы совершенствуемся в искусстве быть любимыми и не позволяем себе остановиться на поверхностном нарциссизме? И поскольку из номера в номер мы шли за Данте, у которого главной в книге является фигура проводника, то должны задать и Данте, и Вергилию один очень важный вопрос…
Куда подевался Вергилий?
По просьбе Беатриче Вергилий отправляется к Данте и проводит его через ад и чистилище к самому раю. С Данте всё понятно — это его путь. Но зачем это нужно было Вергилию? Мы часто убеждаем себя и друг друга, что надо идти за учителем, которого ещё нужно найти, но если понимания, зачем это самому учителю, у нас нет, мы не сможем двинуться с места.
Вопросы О Данте. Ч. II. «Где я предаю себя?»
В каком-то смысле «Божественная комедия» даёт развёрнутый ответ. Мы привыкли следить за главным героем, и нам кажется, что учитель — просто волшебный персонаж, помогающий герою пройти путь. Но Данте предлагает уникальную возможность проследить за путём самого проводника, и ярче всего это видно у него в трёх ключевых сюжетах.
Сюжет первый: 2-я Песнь «Ада». Данте трусит, малодушничает и готов отказаться идти к звёздам, но Вергилий помогает ему преодолеть это состояние. Каким же образом? Не осуждает, не разоблачает его малодушие, не призывает к великим свершениям. Просто объясняет, почему он здесь, в лесу, и что заставило его согласиться повести Данте в это путешествие. Рассказывает, как в ад спустилась Беатриче, и всё это в итоге побуждает Данте побороть свой страх и отправиться в путь.
Таким образом, мы видим, что Вергилий выходит из ада по просьбе любящей Беатриче, которая не может иначе передать своему гибнущему другу весть о том, что он любим. То есть учитель приходит в нашу жизнь не просто так. Не потому, что захотел приобрести учеников. Для него встреча с нами тоже является свидетельством любви, его собственным выходом на путь любви. Думаю, и сам Вергилий не понимает до конца, куда он идёт и где в итоге окажется.
Второй сюжет: 4-я Песнь «Ада». Мы оказываемся в лимбе, в прекраснейшем окружении, один список жильцов которого не может не вдохновлять — Платон, Аристотель, поэты, величайшие герои. Данте трудно уйти отсюда, потому что он соблазнён уютом этого дома великих мудрецов, да ещё и встречен словами «почтите величайшего поэта». Кажется, всё есть для счастья и больше двигаться некуда.
И в нашей жизни иногда логично допустить, что учитель приводит ученика к себе в дом, то есть к той точке понимания, которой сам достиг. Но Вергилий решает эту задачу быстро и торопит Данте идти дальше. Так для них обоих начинается великое путешествие. Вергилий ведёт Данте туда, где сам не был: через ад и чистилище приводит к границе земного рая и даже помогает преодолеть стену огня опаляющей любви Божией, чтобы зайти в рай.
В этом месте мы настолько ослеплены встречей Данте с его возлюбленной, что забываем проследить, куда же подевался Вергилий. Он потерян не только Данте, но и нами. Действительно, происходящее так сильно отвлекает нас, что мы не успеваем удивиться тому, что Вергилий ведь тоже оказывается в земном раю! Казалось бы, обречённый вечно жить в лимбе, коротать вечность с великими достойными людьми, вдруг он попадает туда, где ни один язычник, даже самый выдающийся, никогда не был.
Это настолько неслыханно, что с этого просто должны начинаться все учебники по учительству. Благодаря тому, что он проходит путь с учеником, учитель попадает в места, в которых сам он никогда бы не оказался. Таким образом тема «зачем учителю нужен ученик?» приобретает невероятный размах.
Безусловно, мы не знаем наверняка, где Вергилий. Но даже худшая из версий — что он вернулся в лимб — не позволяет говорить, что для него опыт земного рая оказался напрасным. Точно так же сам Данте, пережив путешествие, не просто возвращается домой во Флоренцию, а уносит в сердце пророчество своего предка Каччагвиды о том, что дальше его, Данте, ждёт на земле страшная жизнь. Но пережитый райский опыт меняет проживание этой страшной жизни — освещает её, придаёт ей смысл.
И с Вергилием происходит подобное. Мы буквально присутствуем при невероятном деянии Бога по отношению к учителю — возможности разделить с учеником опыт земного рая. Это — вершина учительства, и никем, кроме Данте, так высоко она ещё не была поднята.
Космическое сотрясение небес
И третий сюжет: «Чистилище», история Стация. Это римский поэт, произведения которого изданы и переведены. Данте делает смелое заявление, что Стаций стал христианином. Потому что, будучи учеником Вергилия, Стаций всего в одной строке вычитал у него пророчество о грядущем Мессии, начал искать этому подтверждение в реальности и нашёл в Риме последователей Христа. Такой вот идеальный читатель великих книг, который не удовлетворяется пережитым сильным впечатлением от прочитанного, но это впечатление гонит его дальше, в мир, чтобы найти людей, в жизни разделяющих то, что он открыл в литературе.
Вопросы о Данте. Ч. III. «Почему мы не прощаем сами себя?»
Приняв христианство, Стаций, казалось бы, опередил своего учителя навсегда. То есть Вергилий в аду, а Стаций штурмует гору чистилища. И вдруг в один прекрасный день на уступе они встречаются.
Я люблю этот сюжет, потому что это тема путешествия в Эммаус. Когда ученик в восторге рассказывает некоему путнику об Учителе, изменившем его жизнь, и не замечает, не узнаёт в этом путнике самого Учителя.
Давайте присмотримся к тому, что происходит. Данте с Вергилием идут по горе чистилища, как вдруг случается страшное землетрясение. Данте, как настоящий итальянец, в шоке, потому что Италию всё время трясёт, это сейсмически активная зона, но он просто не может поверить, что катастрофы возможны и на небесах. Он напуган и встревожен. Через некоторое время они с Вергилием встречают некоего путника, завязывается беседа, и вдруг выясняется, что землетрясение вызвано переходом этого путника с одного круга чистилища на другой.
То есть каждый раз небеса празднуют переход каждой человеческой души на уровень вверх. Так тревога Данте от непонимания происходящего сменяется осознанием того, что даже малый шаг в спасении человека — это не просто радостное событие для самого спасённого, но — космическое сотрясение всего мира.
Стаций рассказывает, откуда он взялся на этой горе. Как столетиями, больше тысячи лет, сюда восходил. Он рад встретить людей, с которыми может поговорить. Ему, конечно, и в голову не приходит, что этот случайный путник и есть тот самый Вергилий, из-за которого он стал христианином. Но когда это наконец выясняется, жалость о том, что он-то христианин, а Вергилий умер язычником, сменяется радостью узнавания. И это полностью евангельская сцена — когда оказывается, что ты можешь вернуть радость учителю! Да ещё таким образом, каким и подумать не мог.
В судьбе каждого учителя присутствуют моменты, когда ученики рассказывают тебе о том, что с тобой самим никогда не происходило. Да, с тобой не случилось пути обращения. Ты не карабкался тысячу лет по горе, но энтузиазм к этому открыл и подарил именно ты.
Ученик, который возвращает тебе благодарность за начало пути, и есть настоящий подарок учителю. Потому что в этот момент ты понимаешь, зачем всё было нужно. Непропорциональность последствий — того, что ты делал, и самого твоего деяния — вдохновляет продолжать трудиться. Ведь если бы мы рассчитывали, что ученики просто освоят всё то, что мы хотим им передать, только ради этого не стоило бы и начинать. Но нет, ученики отправляются в путь гораздо более богатый, чем твой собственный. И величие их пути вдохновляет учителя.
Бог устанет нас любить?
Эти три темы: Вергилий, приходящий в лес за Данте; благодарный Стаций, который узнаёт Вергилия после сотрясения небес; и наконец, земной рай, когда мы видим Вергилия там, где он никогда бы не оказался, — в какой-то мере отвечают на вопрос «зачем это всё учителю?». Для нас это важно, потому что без ответа на него мы не сможем продвинуться в искусстве быть любимыми. Постоянно будут приходить в голову останавливающие, парализующие вопросы: «Зачем я этому учителю? Почему я любим? Хорошо, я любим, но кто я ему? Почему он должен возиться со мной?» И так далее.
Вопросы о Данте. Ч. IV. «А если я не спасусь?»
Нам почему-то кажется, что мы должны заслужить внимание. Должны совершить некие деяния, благодаря которым будем оценены. Мы считаем, что любовь нужно завоевать, и это убеждение нам кажется разумным и даже похвальным. Однако завоевать не получится — потому что никогда нельзя ответить на вопрос «почему ты достоин любви»?
В этом смысле христианство предлагает странный путь: принять любовь, которую не надо завоёвывать. Обратите внимание на ключевой момент — Богородичный. Во время Благовещения Богородица становится Матерью Великого Бога, когда на весть ангела отвечает согласием. Оказывается, порог вхождения в эту школу быть любимым — наше «да».
Если мне очень тяжело завоевать любовь, то сказать «да», кажется, гораздо легче. На самом деле это невыносимо трудно. Потому что всегда после нашего «да» вдруг появляется запятая: «Да, но…» «Да, но кто я такой?» «Да, но почему я?» «Да, но при условии…»
Безусловная любовь Бога требует от нас только одного — безусловного «да». Но человеческое «да» всегда при условиях. Решение у этого парадокса только одно: мы должны всё время подтверждать своё «да» даже после самых страшных и ужасных падений. Эта возможность человеческого сердца в труднейших обстоятельствах — предательства, обмана, насилия — начать всё заново и говорить Богу «да», открывает нам путь в христианское искусство быть любимым.
Мы любимы не потому, что завоевали любовь. Мы любимы и открываем эту любовь благодаря нашему дару. То, что каждый человек способен сказать это «да», тоже является благой вестью христианства. «Да» — это способность человека не устоять перед любовью Бога. Способность сдаться в плен Божьей любви.
Кто-то скажет: «Ну, знаете, это же Богородица! С Ней всё по-другому, а вот мы…» Но первое правило для каждого христианина — решимость постоянно подтверждать своё «да». И здесь возникает самый тяжёлый вопрос, такой же, как про учителя: «Почему Бог с нами возится? Где предел Его терпения?»
Интеллектуально всё понятно: если это безусловная любовь, то предела ей нет. Но в действительности принять это очень трудно. Мы всё время переживаем страх, тревогу, что в какой-то момент Бог устанет нас любить. Его неутомимость каждый раз восхищает, удивляет, но не умаляет тревоги — она всё равно остаётся. Тогда, конечно, мы должны вернуться к буквально первым страницам библейской книги Бытия и вообще к бытию как к книге, чтобы понять, зачем мы Богу в этой великой драме творения. Потому что справиться с нашим самоумалением можно только единственным способом — поняв, кто мы Богу в своей ничтожности.
Про что эта история любви? В каком месте в этой драме творения происходит наше поражение, наша неспособность, наша нищета? Всё это совершается на сцене истории преображения мира, и в этой истории мы вынесены как бы на гору. Все наши предательства, слабости, ничтожности, неудачи происходят не просто где-то в квартире киевского дома, или в подворотнях, или на улице, на базарной площади. Не где-то среди мусора и грязи. Нет, мы прямо на передовой, и это не наш выбор, мы туда поставлены.
Преодоление нашей ничтожности происходит не тогда, когда нас кто-то убедит в обратном — что мы лучше, чем сами о себе думаем. На самом деле, нет такого человека на земле, который избавит нас от переживания нашей малости. Но есть такая малость, которая не угнетает, а вдохновляет. Это — малость перед масштабом Божьего замысла, в котором мы приглашены участвовать.
Такое масштабирование нашей жизни, соотнесение её в самых мельчайших деталях с масштабностью Божьего творения и будущего преображения возвращает надежду и ставит нас в ту исходную точку, в которой всё, что от нас требуется, — это сказать «да».
Ты царский ребёнок
Вопрос «зачем мы Богу?» всё равно будет раз за разом возникать. Великий Бог-Любовь, Бог-Троица — как ТАКОМУ Богу может быть нужен человек со всеми его склонностями к предательству, вражде, зависти, клевете, злопамятству…
На берегу океана
Здесь важно понимать, зачем вообще Богу творение. Не только мы, весь мир. Конечно, это великая тайна Творца — зачем Он творит. Но в Его творении нам уготовано особое место. Через нас, слабых, происходит преображение мира. Потому что оно возможно только через это свободное «да», и мы — та точка Вселенной, которая способна сказать «да» Божьей любви. Именно через нас весь мир отвечает Богу. И этот ответ, по большому счёту, и есть наша миссия. Мы — как бы голос мира и говорим от имени всех — кошек, птиц, камней, деревьев. Без нас всё остальное творение ответить Богу не может.
Есть и ещё один ответ на вопрос, зачем Богу творение, и связан он с искусством быть любимым.
Христианство начинается с открытия того, что Бог не только Творец. «Творец» — не самое великое Его имя. Более великим является другое имя Бога — «Отец».
То, что Бог не только Творец, но и Отец, — это благая весть, которую приносит на землю Христос. И в притче о блудном сыне, и каждый раз, говоря Я и Отец – одно (Ин. 10, 30), принимающий Меня принимает Пославшего Меня (Ин. 13, 20). Всё Евангелие пропитано словами о том, что отцовство Бога больше, чем Его «творцовство». Всё христианство про то, что быть Отцом — это больше, чем быть Творцом. Мы обычно смотрим на вещи наоборот. Говорим, что Творец — это основное, но было бы неплохо, чтобы у нас ещё были с Ним отношения и как с Отцом.
Что Христос делает в притче о блудном сыне? Он переворачивает человеческие представления, как бы говорит: «Дорогие фарисеи! Вы почитаете Бога как Творца. Но хорошая новость в том, что Он — Отец. И не просто Отец, а такой, как из этой притчи. Который бежит навстречу сыну раньше, чем сын Его об этом попросит». И что мы видим? Фарисеи оказываются не готовы. Весь мир к такому отцовству не был готов, но именно этого весь мир на самом деле и ждал.
Мне кажется, все наши тревоги по поводу нашего достоинства или недостоинства Божьей любви связаны с тем, что мы в Боге готовы признавать Творца. То есть, рассматривая мир, его красоту и величие, мы понимаем, что Творец есть, но я-то здесь причём со своим ничтожеством? Ответ на этот вопрос кроется именно в том, что Бог не просто Творец. И путь искусства быть любимым начинается с открытия тайны Его отцовства.
Митрополит Каллист (Уэр), цитируя хасидского учителя, когда-то сказал, что дьявол хочет от каждого из нас только одного. Это нам кажется, что зло бесконечно разнообразно, но на самом деле ему нужно всего лишь заставить нас забыть, что мы царские дети. Потому что если он этого добивается, всё остальное зло мира рождается автоматически. Никакого другого секрета у дьявола нет.
Это настолько важно — помнить о том, что мы царские дети, — что становится нервом вообще всего человеческого пути. Взрослые люди на вопрос «кто вы?» отвечают всё что угодно. Что они инженеры третьей категории, бизнесмены, родители, отцы, матери. Но никогда не скажут, что они царские дети. Забвение нашего царского достоинства — и есть истинный корень человеческого поражения.
Есть много добрых людей, которые говорят: «Я зла не совершал, но моя жизнь бессмысленна и печальна». И Евангелие отвечает на это: «Раз так, значит, вы утеряли понимание того, кто вы Богу. Вы для Него — может быть, злые, несчастные, уставшие, но — Его, царские дети». Это настолько важно для человека в беде, что часто становится единственной точкой переворота, обращения, позволяющего пережить даже страшные муки. Вся история ХХ века свидетельствует о том, что по-настоящему проходили горнило испытаний только те люди, которые и в момент предельного страдания помнили, что они — любимы.
В мирные, спокойные времена искусство быть любимым кажется чем-то дополнительным, тем, что, так сказать, не будет лишним. Но и сейчас бывает такое страдание, в котором ничего не может помочь, кроме памяти о своём царском достоинстве. Мария, омывающая Христу ноги миром, отпускает Его в Гефсиманскую ночь, окутанного запахом Царя. И самое важное, что может сделать любящий человек для любимого, — это напомнить ему о его царском достоинстве. Передать пульсирующее знание о том, кто он Богу, потому что всё меркнет рядом с пониманием, что мы для Него — Его, царские дети.
