Иногда кажется, что ты загнан в такой угол, из которого выхода нет и быть не может. Или даже наступает состояние, как у героя этой публикации, когда от жизни ничего хорошего уже не ждёшь.
Но и в самый густой мрак всегда можно позвать свет, и молитва не просто переменит ход событий, но согреет сердце и подарит надежду. Потому что вмешается Тот, Кому под силу изменить всё.
До четвёртого класса я практически не знал, что такое церковь. Мы туда не ходили. То есть не совсем так… Смутно помню небольшое тесное помещение, священника в ярко-жёлтой одежде (это уже потом я узнал, что она называется «облачение») и слова перед Причастием: «Верую, Господи, и исповедую…» Вкус Причастия. Не могу передать. Ни на что не похоже.
Но это было очень редко. Очень.
А ещё в детстве мама учила меня молитве «Отче наш…» — и необычные, странно звучащие слова я долго не мог запомнить. Это меня сердило.
Я пошёл в первый класс, и главное место в моей жизни заняли домашние задания. Я быстро понял, что для родителей учёба на первом месте. А я на втором. Или даже на третьем, четвёртом, последнем… Видимо, это вызывало внутренний протест. Я не хотел делать уроки. Мне было скучно. Зачем? Слова родителей о «будущем», «большой зарплате», «перспективной работе» казались пустыми, ничего не значащими.
Но мне нравилось, когда учительница в школе меня хвалила и я мог с гордо поднятой головой пройти мимо одноклассников, считая их значительно ниже себя. Это да, это мне нравилось. Поэтому на уроках я старался, поднимал руку, выкрикивал с места, сердился, если вызывали не меня. Зачем учительница спрашивает этих незнаек? Я лучше!
А дома снова ненавистные домашки. Ни одного дня с понедельника по пятницу не обходилось без скандалов. Мама сердилась, ругалась, кричала, наказывала и сама потом тихо плакала на кухне. Маму было жалко. А я? Я полный идиот. Ничего не умею. Только расстраиваю маму.
Папе мама показывала только мои хорошие отметки. Боялась сказать ему о наших ежедневных скандалах. Не знаю почему…
Я возненавидел время после школы. Не хотел делать домашние задания. Но и не хотелось терять школьный статус отличника и умнички. Эти чувства разрывали меня на части. Я начал задирать детей в школе. Стало не так больно. Как будто передавал часть своей боли, изливал её на других. Но маму вызывали в школу, и теперь скандалы дома случались ещё и по поводу моего поведения. Было совсем туго. И я начал болеть.
Оказалось, болеть хорошо. Мама меня жалела. А я? Я не притворялся. Желудок ныл, меня тошнило. Меня и правда тошнило… от жизни. В свои восемь лет ничего хорошего я уже не ждал. И твёрдо знал, что никому не нужен.
Диагноз поставить не могли. Мама всполошилась. Она любила меня, я видел это, но почему‑то не чувствовал. Не чувствовал её любви. Папа много работал, ему было не до нас, хотя он тоже меня любил. Я видел это, но тоже почему‑то не чувствовал. Как будто я был инвалидом, не способным почувствовать любовь.
И тут на помощь пришли компьютерные игры. Сначала «Майнкрафт», потом «Танчики». Мне стало хорошо. Почти. Потому что мама была против.
Для чего умирать вам
В игрушках всё просто: иди, собирай, убивай. Уровень вверх — ты молодец. Всё ясно и понятно. Но это отвлекало от уроков и маму страшно злило. Мы договаривались о времени для игр, но я всегда зависал дольше — невозможно оторваться! И это тоже маму злило. Хотя я уже не так переживал, потому что знал, где спрячусь, а ради этого можно и уроки сделать.
Желудок всё болел. Что ни съешь — сразу тошнит. И в маршрутках укачивало, совсем ездить не мог. Папа отправлял нас по врачам.
Помню тот день. Мы возвращались из школы. Мама была очень сердита на меня. Я опять плохо себя вёл — обзывался и ударил мальчика. Ну и что? А почему он считает себя умнее и сильнее? Я лучше! Хотя бы в школе… Я лучше, я! А не он.
Вдруг встретили мамину знакомую. Она что‑то долго рассказывала. Я уловил слова «новая церковь», «недавно построили», «воскресная школа». Скучно.
Мама простилась со своей знакомой, и мы пошли домой. Была какая‑то странность. Я не сразу понял какая. Потом уже дошло: мама забыла меня наказать за плохое поведение в школе. И ещё — мы не поругались в тот день из‑за уроков. Ну ничего, вряд ли это надолго.
Утром никогда не хотелось просыпаться. Что может принести день, кроме тяжёлой неизбежной скуки, соперничества и ругани? Зачем вставать?
Но что‑то неуловимо стало меняться в атмосфере нашего дома. Я сначала долго не мог понять, что же.
Заканчивалась зима. И как‑то по дороге в школу меня поразило несоответствие: всё покрыто снегом, мороз, а в воздухе странно пахнет весной. Откуда этот запах, если всё ещё под властью Снежной Королевы?
Тогда я и понял, что дома тоже так: внешне всё по‑старому, но грядут изменения. От этого внутри всё сжималось и хотелось плакать. А вдруг станет хуже? Так‑то я уже привык, что я бездарь, лентяй, свинья, издеваюсь над матерью, обижаю детей в школе, а перед папой паинька. Про себя я уже всё знал. Но всегда мог убежать в игру.
А ещё… Иногда мама как‑то справлялась с собой. Читала мне ужасно интересные книги, играла со мной в настольные игры, утешала, если меня обижали. Но стоило сделать хоть одну ошибку, и скандалы возвращались.
Папа много работал. На выходных отдыхал — я всё понимал, не обижался. Только пустота внутри росла, и я забрасывал в неё всё больше компьютерных игр. Реально помогало.
Мама начала по воскресеньям ходить в храм. Я подумал, что буду ходить с ней — может, там мы будем ближе друг другу? Маме там нравилось. Она быстро нашла себе подруг и весело болтала с ними после литургии.
На службе нужно было стоять и молчать. Я ничего не понимал и умирал от скуки. А ещё с непривычки болели спина и ноги. Хорошо, что можно было хотя бы держать маму за руку. Так становилось легче.
Тут мама была доброй, общительной, понимающей. Даже ко мне относилась более снисходительно. А дома совсем другая. Другая!
И я опять начал плохо себя вести: влезал в разговоры, перебивал, вставлял свои комментарии, постоянно дёргал её, пытаясь привлечь внимание. Неужели эти люди лучше, чем я? Но я же родной, а они — чужие! Как такое может быть?
Когда мы возвращались домой, начинался «разбор полётов». А я не мог, не хотел сказать, почему вредничал. И продолжал ходить с мамой в храм.
Папа сердился: полдня нас нет дома. Хотя раньше, пока в церковь не ходили, по воскресеньям вроде бы и не делали ничего совместного.
Мама стала по‑другому одеваться и причёсываться. Папе не нравилось. Они ругались. Хотя они и до этого ругались. Просто появился новый повод. А я играл на компьютере. Теперь даже больше, чем раньше.
Как‑то поехали в Киево-Печерскую Лавру. Мама купила огромные толстые свечи. Они сладко пахли мёдом, мне хотелось постоянно вдыхать их запах. Какой‑то неземной, из другого мира. Я закрывал глаза и представлял себе волшебную страну, в которой все папы и мамы всегда-всегда, в любых ситуациях, очень любят своих детей.
Меня заинтересовала большая икона святого Николая в странной оправе с колокольчиками. Много колокольчиков. Мама поставила перед ней свечи и сказала, чтобы я попросил святого Николая о выздоровлении. Я попросил. Это было немного странно: святой нарисованный, а просить нужно как живого человека.
С того дня мой живот перестал болеть. И тошнота постепенно прошла. И я даже забыл, что когда‑то болел. Только икона с колокольчиками иногда всплывала в моей памяти.
Прошло два года. Мама изменилась. Как будто в ней вспыхнул огонёк, который осветил папу и даже меня. Я вдруг почувствовал её любовь. Увидел, как она старается не накричать, когда не слушаюсь. И тогда внутри рухнула какая‑то плотина: всё, что было гадкого, ужасного, начало изливаться на маму. Только на неё. Потому что папу я боялся.
Теперь уже кричал я, вопил, говорил плохие слова, отказывался что‑либо делать. Не знаю почему. Но именно теперь я понял, что мама меня любит. Потому что она всё терпела. И хотя иногда срывалась, но уже значительно реже. А чаще терпела и даже утешала меня, говорила, что я хороший и не виноват, и что виновата она. Но я знал, что так не может быть: всё равно плохой я и веду себя соответственно.
Прошло ещё три года. Сейчас мне тринадцать. В храм ходить не хочется. Но мама и не настаивает. Я периодически хожу, не знаю зачем. Я не понимаю, какой Он — Бог. Хотя мама читает мне книги, мы смотрим вместе с ней фильмы, и она рассказывает разные истории о чудесах.
И всё же я ещё не понял: Он добрый или строгий? Или сердитый? Или какой? Я знаю, что Он сотворил мир, что мы все обязаны Ему жизнью. Но я так мало знаю Его. Хотя, если Он смог изменить маму, значит, Он всемогущий?
Я бы хотел любить своих детей, потом, когда они у меня будут. Чтобы они чувствовали, что они — самые любимые, самые нужные, самые лучшие! А ещё хотел бы больше узнать о Боге. Потому что мне кажется, что Он — единственный, Кому нужны все люди. И хорошие, и плохие. И даже я.
